Любить не модно - Елена Филон

Правда оказалась куда более горькой, чем я могла себе представить.

Пять с половиной лет назад отец Егора умер от передозировки наркотиками. Все звали его – Киря, на тот момент Кире было всего девятнадцать, он был другом Мити и парнем Алины, расположения которой добивался долгими месяцами. Но – и это уже мои умозаключения, – однажды девочка поняла, что тусоваться с плохишами может быть очень даже весело и, не задумываясь о последствиях, вручила себя в руки наркоману.

Киря клялся всем на свете, что завяжет, что они с Алиной поженятся, и у них будет много прекрасных детишек. Но планы эти изначально были заоблачными, потому как Киря и не думал завязать ни с наркотиками, ни с разбойным образом жизни. Митя, к слову, в то время ничем особым от друга своего не отличался.

Видимо судьба, или кто-то, кто ими управляет, так распорядился. И для того, чтобы у одного из уличных бандитов включились мозги, пришлось показательно наказать другого. Мите повезло. Примером стал не он. И теперь я как никогда лучше понимаю его стремление быть… действительно хорошим человеком. Быть ответственным, рассудительным и честным. Ведь он, как никто другой, знает изнанку этих понятий.

Да… теперь я безоговорочно понимаю его жизненную позицию. И она восхищает. Действительно восхищает. И кажется… теперь я люблю его немножечко больше.

Что произошло дальше, мне было понятно и без объяснений. Убитая горем Алина оказалась на третьем месяце беременности, а Митя – единственным, кто был готов подставить ей своё плечо.

Подставил аж на целых пять лет.

И думаю… до конца жизни.

Митя ухаживал за ней во время беременности, просто, – по-дружески, потому что поначалу родители Алины отказались принимать будущего внука и настаивали на аборте. После чего Митя снял эту самую квартиру, в которой сейчас живу я, и они с Алиной стали соседями по комнатам.

Дольно долго продержались, прежде чем перейти на новый уровень. Аж несколько месяцев! А потом нашли утешение друг в друге. Алина всё ещё оплакивала любовь всей своей жизни, а Митя изо всех сил боролся со своими демонами. Не хочется соглашаться, но эти двое действительно стали друг для друга поддержкой и опорой, даже не знаю, что было бы с ними сейчас, не сойдись они…

После рождения Егора, Митя стал для мальчишки самым настоящим папой. Он лично забирал Алину из роддома с младенцем на руках, заботился о них и помогал всем, чем мог. Работал днём на мебельной фабрике, а по ночам писал музыку.

Однако недолго счастье длилось. Митя ещё успел дождаться первых в своей жизни шагов Егора, после чего был лишён опеки над ребёнком. По документам он являлся отцом, хоть весь город и шептался о том самом наркомане, от которого Алина нагуляла ребёнка. И кто бы мог подумать, что этой самой разрушительницей семьи выступит никто иная, как приёмная мать Мити. Раиса Павловна. Мымра.

– Раиса не всегда работала в школе, – стараясь говорить ровно, Митя продолжает рассказ, поглаживая пальцами струны акустической гитары, что лежит у него на коленях. – До этого она работала в службе социальной защиты детей. Дальше можно не продолжать?

– Она была против, чтобы ты был папой не своему ребёнку? – понизив голос до шёпота полного ужаса, смотрю на Митю во все глаза и отказываюсь верить в то, что слышу. Волоски на шее становятся дыбом.

– Для ребёнка шлюхи и наркомана, – с желчью в голосе поправляет и шумно выдыхает. – Вот такая она… Раиса Павловн. Фанатичка, помешанная на воспитании ребёнка, что однажды усыновила. А ребёнок, то есть я, взял и… дважды не оправдал её ожидания. В общем, благодаря ей дело стало областным и всё, что мне оставалось, это, молча ненавидя, умолять её, чтобы дело до Москвы не дошло. Они там все между собой повязаны, один через другого… в этой соцслужбе, уж я-то это знал не понаслышке. А учитывая моё прошлое, десятки приводов в полицию, употребление запрещённых препаратов, драки, мелкие кражи… своих метров нет, вырос в детском доме, соответственно и деньгами большими не ворочаю, да и плюс ко всему отец я мальчишке не генетический…. Я ничего не мог.

– Что она сделала? – ещё тише и с ещё большим ужасом.

Митя криво, болезненно улыбается, убирает гитару с колен и складывает руки на груди:

– Первым делом добилась моей постановки на учёт в наркодиспансер; доказательств хватало. А дальше всё само собой полетело к чертям.

– Но ты же завязал!

– Да, но это не значит, что меня можно сразу снимать с учёта и возвращать опеку над ребёнком, – Митя качает головой и посматривает на дверь из-за которой звучит стрельба и недовольное ворчание Егора, который кажется только что промахнулся. – К такому, как я, детей близко не подпускают и отцовство не доверяют, понимаешь? Меня два года назад сняли с учёта, и только пару месяцев назад я закончил сдавать анализы на все известные виды «зелья».

Пару месяцев назад?

Так он…

– Я собираюсь вернуть своё право быть отцом этому пацану, – опережая мой вопрос отвечает.

«И поэтому вы с Алиной женитесь», – мысленно добавляю, а внутри всё от боли сжимается.

Это конец.

Вот это… действительно конец.

***

Я изгрызла все ногти в ожидании, когда Митя вернётся. Он повёз Егора домой, к матери и бабушке, в двушку, в которой они втроём проживают.

Поначалу Митя мог видеться с ребёнком только под наблюдением кого-либо из соцслужбы, и лишь спустя время и в основном под натиском Алины ему разрешили забирать мальчика к себе на какое-то время. Алина против не была. Алина лучше других знает, каким человеком смог стать Митя. Алина действительно… любит его.

Теперь у них всё наладится? Да?

Теперь у их маленькой семьи будет всё хорошо, и они снова смогут съехаться?..

Замираю перед зеркалом в коридоре и смотрю на бледное лицо в отражении, совершенно не узнавая себя.

Боже… в кого я превратилась?

Каким чудовищем я стала?!

– Или… всегда была им, – почти беззвучно срывается с дрожащих губ.

Я не могу вмешиваться. Не могу ломать жизнь ребёнку! Только не после того, как на собственной шкуре узнала, что такое быть одинокой!

Я не могу быть рядом с ним.

Я не имею права… любить его.

Я. Не должна. Любить. Его.

И меня не должно быть здесь.

Впервые в жизни я собрала свои вещи настолько быстро. Возможно, потому что вещей осталось всего-ничего, а возможно желание убраться из этой квартиры, как можно быстрее было настолько велико, что чемодан словно само собой собирался.

Думаю, прошло не больше десяти минут, а я уже завязывала шнурки на кроссовках, прижимая к уху телефон.

– Женя? Алло, Жень…

– Крис? – вяло прозвучало в ответ. – Что такое? Почему звонишь?