Летний сад - Полина Саймонс

– А я и не знал. У нас даже радио в доме нет. Ты нашла радио, как я просил? Я не могу постоянно бегать в «номад».

Об этом Татьяна тоже забыла.

– Ты принесла журнал «Тайм»?

– Завтра, милый. Сегодня я нашла для тебя несколько хороших американских книг о девятнадцатом веке. «Крылья голубки» Генри Джеймса, рассказы Эдгара По и собрание Марка Твена. Если тебе хочется чего-то более современного, вот тебе «Вечный человек» Честертона, издан в двадцать третьем году.

Изоляция на их последнем рубеже была полной. Это называлось свободой. Причал, с которого ловили рыбу, они назвали «Моя привилегия». Небо здесь день за днем оставалось металлически-серым, без просвета, и голубые цапли прятались в тростнике за каналом, и лебеди улетали стаями. Тишина и покой, на сколько мог видеть глаз по вертикали и горизонтали.

Ну, возможно, не по горизонтали, потому что у них была своя комната и ящик искристого вина.

Они дрейфовали сквозь зиму, как речные крысы в потерянном мире вниз по течению от залива Суисун.

Как-то мартовским утром сорок восьмого года Шпекель, приветствуя их гулом рожка, сказал:

– Похоже, я ошибался насчет вас и вашей жены, капитан. Я удивлен. Не многие женщины способны изо дня в день вести вот такую жизнь.

– Ну, вам виднее, – ответил Александр, не выпуская изо рта сигарету и продолжая удить. – И вы не знаете мою жену.

И Татьяна, слышавшая через окно этот обмен репликами, подумала, что и Александр, возможно, тоже не знает свою жену.

Мальчик был удивительным. Он был так темноволос, темноглаз, рос таким стройным. Он справлялся с лодками; теперь он был бесстрашен. На Бетель-Айленде они учили его читать на английском и на русском, играть в шахматы, в карты, печь хлеб. Они купили биты, перчатки и мячи и холодные дни проводили на улице. Все трое отправлялись на ближайшее поле и, одетые в зимние куртки – потому что температура падала до сорока по Фаренгейту, – целыми днями играли в футбол и бейсбол.

Энтони уже научился петь – на английском и на русском. Они купили ему гитару, учебные пособия и длинными зимними днями разучивали с ним ноты, и аккорды, и песни, и как читать басовый ключ и скрипичный ключ, тоны и полутоны. Вскоре уже он сам учил их.

Однажды днем Татьяна, к своему ужасу, увидела, как Энтони меняет обойму в отцовском кольте 1911 за шесть секунд.

– Александр! Ты в своем уме?

– Таня, ему скоро пять!

– Пять, а не двадцать пять!

– Ты разве не видишь? – Александр сиял. – Не видишь, каков он?

– Очень даже вижу. Но зачем тебе учить его такому?

– Я учу его тому, что знаю сам.

– Но ты же не собираешься учить его всему, что знаешь, нет?

– Ох, это придает зиме пикантность! Иди сюда…

Они бездельничали, ели ягоды, спали, ждали, когда растает лед. Татьяна хранила внутреннее молчание. Даже самой себе она словно ни в чем не признавалась. Ради сына, ради мужа она храбрилась, но боялась, что храбрости ей недостает.

Сидя рядышком, Александр и Энтони закончили рыбалку; подошел к концу тихий день, и перед ужином они опустили удочки. Энтони забрался на колени к Александру и потрогал щетину на его щеке.

– Что такое, сынок? – Александр курил.

– Ничего, – тихо ответил Энтони. – Ты сегодня брился?

– Ни сегодня, ни вчера. – Он и не помнил, когда брился в последний раз.

Энтони погладил его по лицу, потом поцеловал в щеку:

– А когда я вырасту, у меня тоже будут черные волосы на лице, как у тебя?

– К несчастью, да.

– Они такие колючие. Почему мамуля всегда говорит, что ей они нравятся?

– Мамуле иногда нравятся странные вещи. – Александр улыбнулся.

– А я буду таким же высоким, как ты?

– Конечно, почему нет?

– И большим, как ты?

– Ну, ты же мой сын.

– А я буду… таким же, как ты? – прошептал Энтони.

Александр внимательно заглянул в немигающие глаза мальчика. Наклонившись, поцеловал его:

– Наверное, пузырь. Тебе, и только тебе самому решать, каким человеком ты хочешь стать.

– Буду бояться щекотки, как ты?

Энтони приподнял рукав фланелевой рубашки Александра и пощекотал его предплечье и внутреннюю сторону локтя. А потом под мышкой.

Александр выбросил сигарету.

– Поосторожнее! – предупредил он, прижимая к себе сына. – Потому что через минуту я перестану быть милосердным к тебе!

Энтони взвизгнул, обнял Александра. Стул под ними едва не перевернулся. Внезапно Энтони прижался губами к уху Александра:

– Папа, не оглядывайся, а то испугаешься! Мамуля стоит прямо за нами!

– А мамуля сегодня выглядит устрашающе?

– Да, она плачет. Не оглядывайся, говорю же тебе!

– Гм… – буркнул Александр. – Как ты думаешь, в чем дело?

– Не знаю. Может, завидует, что мы играем?

– Нет, – возразил Александр. – Она не завистлива.

Он шепнул на ухо Энтони, и тот кивнул и медленно сполз с его коленей. И оба повернулись лицом к Татьяне. Она стояла неподвижно, ее лицо было еще влажным.

– Раз-два-три… бегом! – сказал Александр.

Они побежали, и она побежала от них; они догнали ее в доме и опрокинули на ковер, и она смеялась, и она плакала.

Александр сидел в конце длинного причала, в стеганой зимней пестрой куртке, курил, ловил рыбу. Он уже несколько недель не брился, у него отросла лохматая борода. Татьяна знала, что, если она привлечет к ней внимание, сочтет слишком длинной, он может ее состричь. Поэтому она просто наблюдала за ним издали, когда он сидел на маленьком стуле, с удочкой и сигаретой, тихо напевая. Он всегда напевал, когда пытался поймать доисторического осетра.

Татьяна не смогла сдержаться. Вытерев лицо, она прошла по причалу к нему, прижалась щекой к его голове, поцеловала в висок, в обросшую щеку.

– Это в честь чего? – спросил он.

– Просто так, – прошептала она. – Мне нравится твоя пиратская борода.

– Ну, твой капитан Морган скоро освободится. Я надеюсь наловить нам рыбы.

– Не заставляй меня плакать, Шура.

– Ладно, Таня. И ты тоже. Твоими поцелуями. Что вообще с тобой и сыном в последнее время?

Она повернула его голову к себе:

– Пойдем в дом, милый. Пойдем в дом. Ванна для тебя уже готова.

Ее губы скользнули по его волосам.

– А она и вправду сильно отросла, да? – рассеянно произнес Александр.

Но, вернувшись в дом, не стал сбривать бороду.

Позже, ночью, в полной тьме, после горячей совместной ванны, после любви, Александр спросил:

– Детка, чего ты так сильно боишься?

Она не могла объяснить.

– Мы застряли здесь, – продолжил он. – Энт меняется…

– Тебе не нужно было рассказывать мне о снах, – невыразительно заговорила Татьяна. –