Враг на миллиард доллaров - Оливия Хейл

Последней каплей становится вечер в машине, когда Чарльз тоже спрашивает меня об этом.

— Мы давно не заезжали на Фэрфилд-Пойнт, 14, сэр, — деликатная пауза. — Или в книжный магазин.

Я вцепляюсь в мягкий подлокотник и смотрю в окно.

— Да. И больше не заедем.

— А, — говорит он тоном, полным подтекста. Не знаю, осуждение это или одобрение, но в любом случае это последнее, что мне сейчас нужно. Настроение портится окончательно. Нику «повезет», когда я приеду, думаю я, и, зная его, он тоже начнет допекать.

Так он и делает, конечно же. Рука небрежно закинута на спинку плюшевого диванчика, перед ним стакан виски.

— Ты опоздал.

— Пробки.

Он оглядывает бар, других гостей, темные интерьеры.

— Мы сто лет не были в «Наследии».

— Захотелось, — говорю я, гадая, не испытываю ли судьбу. Хотелось доказать самому себе, что могу сидеть в этом баре и не думать о ней.

— Ну, я не возражаю. Это один из лучших проектов.

— Спасибо за столь горячую рекомендацию.

Он хмыкает, в глазах мелькает искра.

— Какая муха тебя сегодня укусила?

— А с хрена ли меня должен кто-то укусить? — вздыхаю я, благодаря официанта, когда тот приносит напиток.

Ник кивает в сторону барной стойки. Несколько молодых людей в костюмах прислонились к ней, волосы зализаны назад, они поднимают тосты с джин-тоником.

— Взгляни на клиентуру. Противно смотреть.

Я усмехаюсь вопреки самому себе.

— Когда-то мы и сами были такими, знаешь ли.

Теперь всегда выбираем уединенный уголок бара, где нас почти никто не беспокоит. Как изменились времена.

Ник качает головой.

— Не напоминай. По крайней мере, я никогда не выглядел как один из богатеньких мажоров.

Нет, думаю я, глядя на его короткую стрижку и опасные черты лица. Даже сейчас он хмурится.

— Как тебе удается уговорить партнеров работать вместе?

— С чего вдруг такой вопрос?

— Понял, что на самом деле не знаю, — я делаю глоток виски, испытывая неохотное веселье. — Подозреваю, ты их просто запугиваешь.

— Я бываю милым, когда нужно, — говорит он с волчьей ухмылкой, расползающейся по лицу. — Но это неважно. Скажи, как там продвигается твоя маленькая проблемка?

Я стону.

— Не называй ее «маленькой проблемкой».

— Ну, она именно такая и есть, — он делает глоток виски. — Ты так и не назвал ее имени.

— А теперь и незачем. Все кончено. И я был бы очень признателен, если бы все просто, черт подери, перестали спрашивать о ней, — я нервно провожу рукой по волосам.

— Вышел срок годности?

— Да, — отвечаю я. — Я сношу ее бизнес. И пути назад нет.

Он кивает, словно понимая все в совершенстве, будто это дилемма, в которой мужчины оказываются регулярно. Ник медлит, но когда заговаривает, голос звучит тихо.

— Ты уверен, что проект того стоит?

Я провожу рукой по столу.

— И это действительно спрашиваешь меня ты? Николас Парк?

— Черт. Ты прав. Забудь, что я сказал, и иди за деньгами.

— Так и думал.

Он качает головой, но взгляд у задумчивый.

— Но это я, Коул. Не ты. И первый раз за многие годы ты сам не свой из-за женщины.

— Боже, не напоминай.

— А я все равно напомню, — он наклоняется над столом. — Что ты собираешься делать с Беном и Еленой из-за той статьи?

— Ничего.

— Хрен там «ничего». Что собрался делать?

Я делаю глоток виски, и он обжигает горло.

— Мои юристы изучают возможность нарушения соглашения о неразглашении и клевету.

— Вот это правильно. Гадюка, — Ник качает головой. — Он мне никогда не нравился.

— Да, никогда, — в определенные моменты они не могли находиться в одной комнате. Про себя я всегда думал, что они — полные противоположности друг друга. Ник с тяжелым прошлым, амбициями и полным отсутствием всякой херни. Бен — привилегированный, обаятельный и больше, по сути, ничего.

Теперь-то я знаю, кого из них предпочел бы иметь в друзьях; дайте мне горькую правду вместо ложи во благо в любой день.

— Это напоминает кое о чем, — говорю я. — Что у тебя вообще за проблема с Блэр? Я упомянул твое имя на днях, и она практически отпрянула. Что ты натворил?

Черты лица Ника ожесточаются.

— Ничего, чувак. Твоя сестра и я — просто разные люди. Сам знаешь, мы никогда не были близки.

— Вам и не обязательно ладить. Но могли бы хотя бы быть вежливыми друг с другом, — говорю я.

— Я и так вежлив, — бормочет Ник, и я не пропускаю акцент на слове «я». Возможно, стоит провести такой же разговор и с ней. Но зачем? Блэр само очарование. Резковата на язык, пожалуй, но нет человека, которого она не могла бы расположить к себе. Кроме, судя по всему, мужчины передо мной.

Я качаю головой и делаю еще глоток виски. Это не та головоломка, которую могу разгадать, по крайней мере, не сейчас.

Когда же наконец возвращаюсь домой в тот вечер, в квартире темно и пусто. Здесь нет столика в прихожей, на который можно было бы бросить несуществующий ключ. Нет книжных полок, заполненных фотоальбомами и старыми ежегодниками. Все старые вещи на складе, упакованные грузчиками. Я до сих пор не открыл ни одной из тех коробок.

Я иду через пустую гостиную — она настолько большая, что шаги отдаются эхом — и захожу в спальню. Неудивительно, что она такая же пустая, как и остальная часть квартиры. Единственный личный штрих — книги на прикроватной тумбочке, сложенные высокой стопкой. Я не притрагивался к ним с тех пор, как здесь в последний раз была Скай. Почему-то не в состоянии читать, несмотря на бессонные ночи.

Я лежу на спине и смотрю в потолок. Пересчитываю все точечные светильники — их семь — прежде чем знакомые мысли вкрадываются в голову, незваные, но неумолимые. Что сейчас делает Скай? Как справляется с новостями о сносе? Ей тоже трудно уснуть?

Я не должен задаваться этими вопросами. Стоит попытаться перестать беспокоиться. Это было моим кредо на протяжении многих лет. Неравнодушие приносит боль и делает тебя слабым. Мое нынешнее положение — идеальный тому пример.

То, что Скай мне небезразлична, ни к чему не привело.

22

Скай

Потребовались стойкость, и упорство, и все, что у нее было, пишу я, но в конце концов магазин