Следуя за любовью - Ханна Коуэн

– Есть хочешь? – предлагаю я Анне.

Она осторожно берет пакет у меня из рук с явной благодарностью на лице. В кабине раздается шуршание, когда она запускает внутрь руку и достает печеньку.

– Бабушкино?

Анна подносит печенье к носу, втягивает аромат, и ее глаза светятся нежностью. Забрав у нее пакет, я ставлю его на консоль и украдкой поглядываю, как она наслаждается вкусом.

– Конечно. Она взялась за тесто, как только я сказал, что сегодня встречаюсь с тобой. Даже спать легла позже обычного.

– Она невероятно милая. Передай ей, пожалуйста, большое спасибо от меня.

Я киваю, в груди у меня вдруг становится слишком тесно от тех чувств, которые я испытываю к этой девушке.

– Ешь все! Я хочу тебя кое-куда сводить, когда мы приедем в Калгари, но до этого еще два часа.

– До или после того, как мы найдем сапоги?

– До. Это автокафе, где я часто бывал в детстве. Я думал, вдруг ты захочешь банановый коктейль.

Я наблюдаю за ее реакцией и страшно радуюсь, когда ее щеки покрываются милым румянцем, как я и рассчитывал.

– Я ждала, когда же ты начнешь меня этим дразнить, – ворчит она.

– Бананна? Тебя что, в детстве называли Анной-Бананной?

– Сестра так меня и зовет. Даже не знаю, почему я решила использовать это прозвище.

Я набираю побольше воздуха, но сердце все равно щемит.

– Бо называла меня мама. Тоже не пойму, зачем я тебе сказал. Особенно когда ничего еще о тебе не знал.

– Если захочешь о ней поговорить, Броуди, я всегда готова выслушать.

Я крепче перехватываю руль, и мы выезжаем на шоссе, по обе стороны от которого выстроились сосны под шапками снега. Под их пологом скрываются замерзшие горные реки, а вдоль обочины натянуто сетчатое ограждение, чтобы животные не забрели под колеса. Тут красиво даже зимой, когда трава пожухла и побурела под тяжелым слоем снега. Воздух свежий и морозный, совсем не такой, как городской смог, к которому я привык в Нэшвилле. Здесь мой дом, отсюда все мои детские воспоминания.

Откашлявшись, я встряхиваюсь.

– Она любила лошадей. Я и не думал, что можно так их любить. Эта общая любовь и увлечение нас связывали. Не было ни дня, что бы мы вместе не провели в конюшне. Каждый день, когда я возвращался из школы, мама ждала меня у ограды и скакала рядом со школьным автобусом до поворота на ранчо.

– Судя по твоему рассказу, она невероятная.

– Да, так и было. Она была очень доброй, а еще мятежной бунтаркой. Она слишком любила лошадей. Ей хотелось исцелить покалеченных, даже если они того не заслуживали.

В горле у меня першит, и речь звучит невнятно.

– Это из-за нее ты никак не поладишь со Скаей? – спрашивает Анна, наблюдательная, как всегда.

– Я перестал ездить верхом вскоре после смерти мамы и отъезда отца. Не мог себя заставить подойти к конюшне.

Анна ерзает на сиденье, то и дело переводя взгляд с меня на разделяющую нас консоль. Когда она начинает качать ногой, я улыбаюсь, готовый рассмеяться.

– Хочешь, чтобы я ее вырвал с корнем и выбросил в окно? – спрашиваю я.

– Было бы здорово! Так она меня сейчас бесит! – совершенно серьезно отвечает она.

– Давай позже поговорим об этом, ладно? Сегодня мы вроде развлекаемся.

И я не планировал вскрывать незажившие раны. Даже если мысль о том, что Анна их потом залечит, кажется очень соблазнительной.

– Считай, что тема закрыта, – объявляет она, грызя печенье.

Когда она перегибается через консоль и, предлагая мне откусить, держит его у меня перед носом, я тянусь за ним, но она убирает руку.

– Открой рот.

Я хлопаю глазами, но делаю, как велено, и она кладет угощение мне на язык. Я жую, а от ее улыбки у меня начинает колотиться сердце.

– Это моя официальная обязанность как Принцессы Пассажирского Сиденья, детка. Следующие два часа я в твоем полном распоряжении, – нараспев произносит она, расплываясь в гордой улыбке. – Нужно повесить на мое место табличку, чтобы все знали, как тут все устроено, когда ты будешь выезжать без меня.

Я подавляю смех, наслаждаясь ее собственническими настроениями.

– Что на ней будет написано? «Собственность Анны»?

– Что-то вроде того. Или «Только для Принцессы Пассажирского Сиденья». Как тебе больше нравится.

– Не уверен, что Калеб это оценит, но если кому и удастся его убедить, так это тебе.

– Спасибо, но думаю, он годится в штурманы. Пожалуй, нужно попробовать найти двустороннюю табличку. С надписью «Принцесса Пассажирского Сиденья» с одной стороны и «Штурман» – с другой.

Почесывая подбородок, я искоса поглядываю на нее.

– Пусть табличка будет для других. Для меня это сиденье было твоим с тех пор, как ты впервые на него села.

Если бы мне не нужно было следить за дорогой, я бы смотрел на Анну вечно. Особенно трудно отворачиваться, когда все ее лицо начинает светиться и она сосредоточенно запихивает в рот печенье. Анна облизывает нижнюю губу, собирая крошки, и я ерзаю на сиденье, вмиг испытав эрекцию.

– Открой еще раз, – командует она, и я, подскочив на месте, тут же перевожу взгляд на дорогу, переживая, не слишком ли откровенно пялился.

Я послушно открываю рот и снова чувствую на языке печенье.

– Как ты думаешь, Черри-Пик когда-нибудь разрастется настолько, чтобы тут понадобился еще один парикмахерский салон? – спрашивает Анна чуть погодя.

– Думаю, это возможно. А что? Ты хочешь открыть свой?

– Я всегда об этом мечтала. Я думала, что когда-нибудь открою собственное заведение в Ванкувере, но после переезда поняла, что здесь это, наверное, нереально. Во всяком случае долго он не протянет.

– С тех пор, как я был маленьким, город увеличился вдвое. Не удивлюсь, если через несколько лет он вырастет настолько, что понадобится второй салон. Ведь всем нужно стричься и делать прически, верно?

Анна тихо смеется.

– Верно. Кажется, я еще не все знаю о жизни в маленьком городе.

– Тут все по-другому. Я не представлял ничего иного, пока не переехал в Нэшвилл. После нескольких лет, проведенных там, в Черри-Пике все кажется странным. Перестроиться непросто. Не будь строга к себе.

Она сидит далеко, но я тянусь через консоль и предлагаю ей руку, держа ее ладонью вверх. И через мгновенье чувствую приятную тяжесть ее руки. Я сплетаю наши пальцы и крепко сжимаю ее руку.

– Где тебе больше нравится?