Любовь приходит дважды - Ольга Строгова

У него не очень-то получалось, но это не имело особого значения.

Приведенные мужья танцевали только с собственными женами, но это тоже не имело значения.

Потому что в одном конце бального зала галантно, изящно и непринужденно ухаживал за дамами Карл, не оставляя без внимания даже самых пожилых и некрасивых, давно приклеившихся к стульям, а в другом конце пиратствовал взбодрившийся трудовик.

Подходцы его не отличались ни изяществом, ни оригинальностью. Всем своим партнершам он говорил что-то вроде: «Зайка моя, ты сегодня прекрасно выглядишь, а не покинуть ли нам на минутку этот душный зал?» – но внимание есть внимание, женщины хихикали и трогательно краснели, и, хотя никто не соглашался напрямую и сразу на такие его предложения, трудовик, к своему удивлению, чувствовал, что ему доставляет немалое удовольствие сам процесс.

Карл же никаких предложений не делал и никаких двусмысленностей не говорил, но любая дама, потанцевавшая с ним или хотя бы перекинувшаяся несколькими фразами за бокалом шампанского, какое-то время ощущала себя освеженной, помолодевшей и странно, беспричинно счастливой. И дело было не только в рыцарских манерах господина Роджерса, а в том, что он, всегда такой вежливо-изысканно-сдержанный в учительском обществе, сегодня решил откинуть забрало и весь светился любовью и счастьем.

Когда мы видим такое выражение на лице у другой женщины, даже самая добродушная и независтливая из нас испытывает смутное желание как-нибудь… ну… спустить ее с небес на землю. Для ее же блага, разумеется.

Когда же такое выражение несет на своем челе мужчина, да еще очень красивый и бесконечно обаятельный, то нам хочется не пригасить это сияние, хотя оно вызвано вовсе не нами, а, наоборот, погреться в нем, приблизиться к нему, получить и для себя кусочек тепла и света.

От той, которая вызвала сияние, ведь не убудет. Солнце, как известно, светит для всех: и для розы в роскошном саду, и для васильков в поле, и для придорожной травы. А розе об этом и знать не обязательно, пусть себе думает, что солнце греет и ласкает только ее.

Так или примерно так думала Манечка, закусив губку и пристально наблюдая за всеми перемещениями Карла (в данный момент тот танцевал с Марией Александровной, и неуклюжая толстуха словно сбросила с себя полтора десятка лет и столько же килограммов).

Физрук, несколько успокоившийся, после того как Карл очень просто и дружелюбно поздоровался с ним, ни словом, ни намеком не выказав своего отношения к его костюму Снегурочки, тоже пошел танцевать. Супруга даже разрешила ему снять голубую шубку и позорную шапку с косами.

Конечно, на самом деле физрук гораздо охотнее остался бы за столом, подле жены, да и поесть он толком не успел, но Манечка сказала: иди пригласи вон хотя бы музыкантшу – и он пошел.

* * *

Неожиданное появление Карла на новогоднем празднике секретарша восприняла как подарок судьбы – компенсацию за неудавшиеся попытки съездить в Швейцарию. И как знак того, что профессор не забыл своих сестричек… ее… что по-прежнему питает к ним… к ней… определенные теплые чувства. Да, грех этим не воспользоваться.

Карл приехал один, без жены. За то время, что Манечка не видела его, он стал еще красивее и привлекательнее – может, потому что был очень счастлив, а может, и оттого, что искренне радовался их встрече.

Так или иначе, при виде профессора в секретарше разом вспыхнули все ее прежние желания. Манечка уже, по понятным причинам, не рассчитывала выйти за Карла замуж, ей просто хотелось хоть однажды испытать чувство близости с ним.

Наблюдая за тем, как он деликатно и осторожно вел в танце ненавистных школьных старух, поддерживая их изящными, с длинными музыкальными пальцами, но сильными, очень сильными – Манечка знала это! – руками, она размышляла о том, как здорово было бы, если б его руки обняли ее и прижали к себе (не в танцевальном зале, разумеется, а в другом, более укромном месте).

О своем муже и жене Карла секретарша не беспокоилась совершенно, решив сразу же, что то, о чем они не узнают, не может принести им никакого вреда или огорчения.

И без того пусть скажут спасибо, что судьба подарила им таких невероятных, потрясающих, великолепных спутников жизни.

После полуночи минул час, и Манечка решила больше не ждать у моря погоды. Она подошла к стереосистеме в тот самый момент, когда кончилась музыка и Карл усадил свою партнершу за столик в центре зала, щелкнула кнопкой и в наступившей тишине громко и радостно объявила:

– А теперь – белый танец!

Щелкнула кнопкой снова, и, пока народ соображал, что к чему, подлетела к Карлу.

– Андрюша, иди-ка сюда, – подозвала физрука к своему столику все подмечавшая завхоз. – У меня тут много чего осталось, поешь.

И налила непьющему физруку водочки.

Тот, сев, осторожно понюхал рюмку.

– Ничего-ничего, сегодня немного можно, – сказала завхоз, накладывая ему копченого мяса, грибов и салата, – для пищеварения и здоровья…

Муж Екатерины Алексеевны дружелюбно улыбнулся физруку и чокнулся с ним.

– Холодец сегодня исключительный, а вот к нему и хренок, и горчица…

У физрука затрепетали ноздри. Он глубоко вздохнул, кинул последний взгляд на беззаботно танцующую с Карлом супругу, и погрузился в кулинарный рай.

Манечка, при всех ее неоспоримых женских достоинствах, совершенно не умела готовить.

* * *

– Ну, так вот, – завхоз, хлебнув еще шампанского, приготовилась отвечать на вопросы тех, кто был не в курсе и недоумевал: как это Карл решился оставить беременную, уже на сносях, жену и приехать в Россию.

Слушатели, облепившие столик Екатерины Алексеевны, придвинулись еще ближе.

Физрук заворчал и прикрыл от них рукой блюдо с остатками холодца.

– Все было в порядке, – начала завхоз, – роды ожидались шестого-седьмого января. Аделаида вообще чувствовала себя прекрасно (на диво легкая оказалась беременность, просто удивительно, в ее-то возрасте!). Так что они решили двадцать четвертого декабря поехать в Гроссминстерский собор, тот самый, что на правом берегу Цюрихского озера (завхоз небрежно махнула рукой куда-то себе за спину), и послушать там рождественскую мессу в исполнении этого, как его… ну, в общем, знаменитого органиста. И тут у Аделаиды начались схватки.

Завхоз сделала драматическую паузу и принялась чистить мандарин.

– Ну? – не выдержал кто-то.

– Что – ну? – удивилась завхоз. – Я разве не сказала? Ребенок родился, что же еще. Ровно в полночь. Крепкий, здоровый мальчик, вес – четыре килограмма, рост – пятьдесят четыре сантиметра.

– Парень, значит, предпочел католическое Рождество православному, – пошутил кто-то.

– Назвали Александром, – продолжала завхоз. – Аделаида с малышом чувствовали себя хорошо, а у Карла оставались важные дела в России, которые необходимо было завершить в этом году, вот он и приехал. А заодно решил наведаться к нам. Завтра он вернется домой, тридцать первого заберет жену с ребенком из роддома, и они вместе встретят Новый год. Вот и все.