Странные женщины - Елена Белкина

Если сказать проще, то большинство мужчин и юношей считали, что у нее непременно кто-то уже есть, не может не быть! — и поэтому даже не делали попыток. Сами ее приветливость ко всем и готовность откликнуться на разговор, на шутку, на улыбку и даже на грубоватое (от робости) заигрывание казались подозрительными.

Первым осмелился шестидесятидвухлетний декан геодезического факультета Брилев, известный своим неимоверным бабничеством, невзирая на третью молоденькую жену, семерых детей от трех браков и девятерых внуков и внучек. Он не только деканствовал, но еще и преподавал, и Женечка должна была сдавать ему экзамен на первом семестре. И он «завалил» ее. И предложил прийти к нему домой такого-то числа (заранее каким-то образом освободив дом от домочадцев).

Женечка простодушно сказала об этом матери.

— Старый кобель! — возмутилась мать. — Да ты понимаешь, зачем он тебя к себе зовет?

— Конечно, — сказала Женечка.

— И что ты собираешься делать?

— Посмотрим.

— Женька! А ты не б… у меня?

Женечка подумала и сказала:

— Кажется, нет.

И вот она пришла к Брилеву.

Брилев тут же взял ее зачетку, поставил отличный балл и сказал:

— Вот вам. Можете уйти. Но раз вы пришли, то вы ведь знаете, зачем пришли?

И вдруг заплакал:

— Господи! Какая юность! Какая красота!.. Уходите! Вы не поймете меня. Скажете: козел, старый бабник! Да, козел, старый бабник! Но пока ждал вас — оробел! Уходите!

— Почему же, — сказала Женечка. — Я понимаю вас. Вам, мне сказали, шестьдесят два. Вы думаете о том, что никогда больше не будет у вас такой юной и такой красивой женщины. И вас гложет горе. Ведь так?

— Поразительно! — сказал Брилев. И опять заплакал. — Женечка, я никогда так не боялся смерти! Вы ужасны, как сама смерть, но вы прекрасны — невероятно! Есть красивее вас, но вы именно прекрасны! Господи, сколько зла вы причините людям!

— Все, наверно, так думают, — сказала Женечка. — А это не так.

И она была с Брилевым весь день.

И, провожая ее, Брилев сказал:

— Больше, конечно, никогда. И не надо. Я просто не выдержу. Но мне не страшно теперь умирать. Я знаю, что такое счастье!

И кстати, весной этого года он действительно умер. Святой смертью, как старушки говорят: во сне.

Каким-то сверхъестественным образом распространился слух о том, что Женечка не так уж неприступна. Брилев тут ни при чем; он, всю жизнь хваставшийся победами, о том, что было с Женечкой, — ни гугу, словно боялся, что даже произнесенное ОБ ЭТОМ слово уменьшит его счастье. И вот некоторые соученики из тех, кто посмелее, стали кое-что предпринимать. Ну, как обычно: зазвать на вечернику, остаться вдвоем и т. п.

И пошла, пошла молва о грешности Женечки, да что там грешности, о развратности, почти настолько же беспредельно ужасной и прекрасной, насколько беспредельно ужасна и прекрасна она сама. И преследовала эта молва Женечку все годы обучения. И будь это старые времена, не миновать бы разборов и осуждений на разных уровнях ее аморального поведения. Вплоть до отчисления ее из праведных рядов учащихся.

А теперь вот вам парадокс: старый Брилев был первым и последним у Женечки за все эти годы.

Как? Почему? Что такое?

А вот послушайте.

К примеру, старшекурсник-сердцеед зазывает Женечку на вечеринку. И делает так, что они остаются вдвоем.

С небывалым для него замиранием сердца он фривольно подходит к Женечке и хочет обнять ее и поцеловать.

И видит запрокинутое прекрасное лицо Женечки, сияющие ее глаза. ОБОЖАЮЩИЕ ее глаза.

— Ты чего? — спрашивает сердцеед почти испуганно.

— Любуюсь тобой. Ты зверь желания, ты всадник любви, ты молодость мира, ты надежда Женщины, Ты, Ты, Ты!

— Само собой, — бормочет сердцеед и вспоминает, как умело он может обнять, прижать, поцеловать, на ушко шепнуть.

Пробует. Касается руками плеч ее.

И чувствует с ужасом, что вся мужская его сила бурно исходит из него (и ощущает себя при этом почему-то маленьким ребенком, который во сне не удержался и хочет проснуться, но не может!!!).

И возникает к тому же наваждение, что не от чрезмерного желания ушла сила, а по какой-то другой причине: словно он коснулся чего-то запретно-священного, какого-то табу, и некий бог, охраняющий это священное, наказал его.

Женечка шепчет ласковые слова, пытается помочь — тщетно!

Расстаются, несолоно хлебавши.

Но друзья-то, друзья-то сердцееда на другой день спрашивают! И он горделиво усмехается: о чем, мол, речь, и так все ясно! Требуют подробностей. Он только восхищенно закатывает глаза, а потом отворачивается и нервно курит, поминутно сплевывая от сухости в горле: будто опять неведомый бог погрозил ему пальцем.

Приступает к делу следующий сердцеед. С тем же результатом.

И с тем же последующим уклончивым хвастовством.

Мало того, что мужская сила уходила у них в момент свидания с Женечкой, она к некоторым не возвращалась неделями, месяцами, а то и годами, и они мысленно проклинали это дьявольское существо, хотя никто не попытался чем-то отомстить ей. Боялись.

Ну хорошо, это окружение окрестное, техникумовское, а прочий город, неразборчивый огромный беспардонный город, умеющий и косорылицу какую-нибудь на пьедестал возвести, и чудо природы в грязь втоптать, — чего ж он-то зевал?

А он именно только и зевал — не решаясь. Женечка словно заколдованной была: никто не приставал на улицах, никто не окликал из машин, никто не заигрывал в троллейбусе (а если оказывался лицом к лицу, то, вместо того чтобы исподтишка любоваться, чувствовал непонятную тоску и боль от одного только взгляда на нее — и спешил отодвинуться, отойти, отвернуться).

Природа Женечки не была чрезвычайно жаждущей, но из-за этой вот заколдованности стала понемногу изводить ее. Она ведь сама никакой заколдованности в себе не чувствовала, она казалась себе обычной и нормальной, просто красивой, вот и все. Ей хотелось нежности, хотелось касаний и шепота — как у всех.

Она стала слишком часто думать об этом.

Ей хотелось каким-то образом разомкнуть этот порочный круг. Но как? Не на панель же идти, на улицу то есть, Краковскую, которую называют в городе «улицей красных фонарей», где стоят проститутки, и профессиональные, и подрабатывающие (в том числе, и, увы, немало, из геологоразведочного техникума)!

А почему бы нет? — вдруг возразила она себе однажды.

Только один раз.

Только для того, чтобы разомкнуть этот самый круг.

И она пошла.

Это было весной. Она была в черных чулках и короткой юбке, которой даже не видно было из-под ярко-оранжевой куртки, которая тоже длинной не была.