Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

Говард отлепляется от шкафа и подходит ко мне. Продолжаю сидеть за столом. Он протягивает мне руку, слегка кланяется и с обезоруживающей улыбкой спрашивает:

– Потанцуете со мной, мисс Митчелл?

Это должно было прозвучать глупо и старомодно. Я должна была отказать, надеть куртку и гордо уйти.

Вместо этого я встаю и подаю ему руку. Мэтью тянет меня за собой. Мы огибаем диван и начинаем танцевать на ковре между книжным шкафом и уютным кожаным креслом. Он нежно прижимает меня к себе, а я безропотно позволяю делать с собой все, что ему угодно: трогать, держать, вести… Сначала наш танец похож на топтание на одном месте, потом Мэтт заставляет меня повернуться вокруг оси, сделав пируэт. Принимаюсь смущенно смеяться и вновь приникаю к его груди, которая грозит превратиться в самое уютное место в мире, если мы не прекратим все это немедленно.

– Я не буду тебя целовать, – шепчет он, склонившись к моему уху. – Сгораю от желания, Грейс, но не поцелую тебя до тех пор, пока сама не попросишь.

– Мы не…

– Не должны, – заканчивает он.

– Тогда почему до сих пор танцуем?

Утыкаюсь носом в его свитер, вдыхаю его запах.

– Еще одна песня, и все, – обещает он, когда звучит «I’m Thru With Love».

– Надеюсь, она хотя бы длинная, – бормочу я, и он коротко смеется.

Его низкий смех отзывается в моей груди.

Мэтью напевает мне слова, а когда песня заканчивается, он, как обещал, мягко меня отстраняет. Отсутствие контакта с его телом тут же вызывает приступ тоски.

– Хочешь посмотреть фотографии последних дней? – предлагает он, не сводя с меня глаз.

– Честно говоря, мне не до них, – признаюсь я, почти не дыша. – Не сейчас.

– Понимаю. Танцевать с тобой оказалось куда труднее, чем я думал, Грейс. Мне самому нужно отвлечься.

«Попроси тебя поцеловать», – говорят его глаза, но, как бы мне ни хотелось, слова не выговариваются. Знаю, что завтра буду жалеть, однако он же Мэтью Говард, мы возненавидели друг друга с первого взгляда. Вдобавок в тот единственный раз, когда я попыталась кому-то довериться после разрыва с Маркусом, все закончилось полным фиаско. До сих пор чувствую на губах горький вкус слез, которые текли, пока я в панике бежала в общежитие. Не стоит еще сильнее коверкать себе жизнь и психику. И вообще, я встречаюсь с Дэнни. Одни отношения за раз – золотое правило.

– В субботу вечером я встречаюсь с Дэнни, – вырывается у меня. – А с тобой мы просто коллеги, через два месяца работа будет окончена и мы распрощаемся. Не нужно все портить ради секса, о котором утром мы оба пожалеем.

Пытаюсь рассуждать разумно, пряча страх за словами, звучащими для меня самой как жалкое оправдание. Мэтью отшатывается, сжимает зубы и кивает:

– И правда, это стало бы катастрофой. Больше никаких двусмысленных танцев.

Едва он произносит эту фразу, меня пронзает боль жесточайшего разочарования. Не знаю, чего я на самом деле хочу, ясно одно: это физическое притяжение между нами совершенно неуместно.

– Я должен закончить проявку.

– Хорошо.

– Ты со мной или займешься текстом?

Все, что мне сейчас нужно, – это бежать отсюда сломя голову, особенно после того, как окончательно поняла, что между нами ничего быть не может, и прочла подтверждение в его лице.

– О’кей, пусть будет фотолаборатория, – сдаюсь я.

Мэтью ведет меня в темную комнату. Следующий час мы проводим в полумраке, лишь красная лампочка позволяет различать силуэты предметов.

Мэтью показывает, как проявлять пленку и как потом окунать ее в фиксаж. Смотрю на негативы влюбленных пар, пойманных его объективом на улицах Нью-Йорка, – бегущих, растрепанных, целующихся, смеющихся – и снова понимаю, что у Мэтта в самом деле редкий талант. Голос Дины Вашингтон, поющей «Manhattan», идеально сочетается с кадрами, снятыми в Центральном парке, на единственной его прямой аллее, покрытой ковром из сухих бурых листьев.

Когда мы выходим на свет, пластинка давно кончилась и шум дождя кажется еще громче, еще настойчивей.

– Я лучше пойду, иначе совсем поздно будет, тогда и такси не поймаешь.

– Оно обойдется тебе в кучу денег.

– Выхода все равно нет. Метро в это время совершенно исключается.

– Можешь переночевать здесь, – предлагает он. – Я посплю на диване, а ты на моей кровати. Приставать не буду, клянусь тебе.

– Не хочется злоупотреблять гостеприимством…

Не хочу мучить ни тебя, ни себя – вот это было бы правдой.

– Тогда можем поработать над текстом. Ты на своей стороне дивана, я на своей.

– Все равно слишком близко.

– У меня огромная сила воли, – улыбается Мэтью. – Но сначала давай закажем какой-нибудь еды. Как ты на это смотришь?

– Положительно. Но мне придется нарушить цветовую гамму твоих подушек, – поддеваю его я, пытаясь разрядить обстановку, и попадаю в цель: Мэтью хохочет.

– Маньяк порядка закроет один глаз.

Улыбаюсь в ответ, взволнованная перспективой остаться у него на ночь. Уже зная, что будет тяжеловато не попросить… не умолять его взять меня прямо на этом диване. В свою защиту могу сказать только, что сила воли всегда была моей ахиллесовой пятой.

* * *

В двенадцатом часу мы все еще погружены в редактуру, окруженные пустыми коробками из-под пиццы и фотографиями Мэтью. Необходимо выбрать подходящие фото сейчас, не откладывая до последнего дня перед сдачей второй части текста. Назначенная отцом Коэна дата – двадцатое декабря, до начала рождественских каникул.

– Мне вот эта нравится.

– Слишком темная. – Мэтью качает головой. – Передержана.

– Зато сильная. Объятия в окружении бродвейских афиш, – возражаю я. – Мы просто обязаны ее включить.

– Погоди-ка.

Мэтью тянется за чем-то справа от меня и случайно задевает мое бедро, затем руку. Даже от таких мимолетных контактов меня бросает в дрожь.

– Извини, – бормочет он, продолжая тянуться куда-то. – Ага, вот они.

В его руке – ворох фотографий.

– Здесь должен быть вариант с правильной выдержкой.

– Когда ты начал фотографировать? – спрашиваю я, пока он перебирает снимки.

– В старшей школе, но тогда я использовал цифровую камеру. Потом, уже в университете, прокачался, – рассеянно отвечает Мэтью.

– И? – отнимаю у него фотографии.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто удивляет, насколько хорошо тебе удается поймать интимные моменты чужой жизни.

– Ну конечно! Ведь это противоречит твоей версии о бесчувственном профессоре Гондоне.

– Вот именно.

Он бросает на меня острый взгляд:

– Я расскажу, как начал фотографировать, только в обмен на твое признание.

– Какое же? Грязное и постыдное или личное и мелодраматическое?

Мэтью привстает, потянувшись за бутылкой пива, и давит своим коленом на мое. Прикосновение слишком затягивается. Оно