Порочная преданность - Айви Торн

Ярость, которую я испытываю, глядя на него, пугает меня.

Она непреодолимая.

До сегодняшнего дня единственный раз, когда мне по-настоящему хотелось совершить насилие над мужчиной, был случай, когда Белла рассказала мне о том, что сделали с ней Петр Ласилов и его люди. Но сегодня я снова и снова ощущаю то же самое желание.

По отношению к Игорю.

К людям, которые держали на мушке моих детей, Беллу, и Агнес.

А теперь и к отцу Беллы.

Я бросаюсь вперед, прежде чем успеваю остановить себя, через стол, моя рука впивается в его рубашку. Почувствовав, что пуговица поддается, я рывком поднимаю его со стула и прижимаю к столу, прижимая кулак к его горлу.

— Белла — твоя дочь, — рычу я, мое лицо в дюйме от его лица. — Какие у меня с ней были, есть или могут быть отношения, не имеет ни малейшего значения. Важно то, что пахан гребаной Братвы забрал ее с собой, открыто заявив, блядь, вслух, что забирает ее, чтобы отомстить за то, что случилось с его сыном. Случившееся произошло потому, что ты согласился продать ее им в качестве невесты…

— Они заплатили за нее, — прохрипел Масео. — Вернее, Сальваторе заплатил столько, сколько должен был, еще до свадьбы. Так что, как я вижу…

Я сгибаю руку и дергаю его через стол, не обращая внимания на его крик боли. Масео пытается сопротивляться, но я сильнее его, и, перевернув стол, валю его на пол, одной ногой упираясь в его руку.

— Если хочешь, кричи и зови своих охранников — говорю я ему наотрез. — Но я сломаю тебе руку до того, как они придут. Кто знает, что еще я успею сделать за это время? Мы можем выяснить это вместе.

Я опускаю часть своего веса на эту ногу, вдавливая ботинок в кости его руки, и Масео издает придушенный звук.

— Как я вижу, — продолжаю я, — ты никчемный кусок дерьма, Масео, и в этот момент ты должен быть под моим ботинком. Твоя дочь в опасности. Лучшее, что может случиться с ней под крышей Игоря, — это смерть. — Мне требуется усилие, чтобы сохранить голос ровным, плоским, в котором сквозит только гнев. Мысль о том, что Белле причинят вред, будут мучить, убьют, заставляет меня разрываться на части. Но я не могу помочь ей таким образом.

— Никто не пойдет против Игоря Ласилова, — начинает говорить Масео, и я фыркаю.

— Я тебя умоляю. Дон пошел против него и убил две дюжины его людей и его сына. Именно так ты вернул Беллу. И он не будет этого ожидать, потому что знает, что у меня нет людей для этого, и знает, что ты трус. Но чего он не знает, так это того, что я готов убивать за людей, которые для меня что-то значат. Все эти годы я держал это под замком, чтобы люди вроде Игоря не видели во мне угрозы. Просто кто-то, с кем можно вести дела, обменивать драгоценные камни, наркотики и оружие на деньги. Но я это сделаю. И если ты не поможешь мне вернуть твою дочь, я начну с тебя.

Я чувствую, как кости его руки начинают поддаваться под моей ногой. Масео испускает беспомощное хныканье и кивает, его глаза блестят от боли.

— Хорошо. Хорошо! Но ты берешь людей, которых я тебе дам, и уходишь. Придумай с ними план. Я не буду принимать никакого участия в нападении на дом Игоря Ласилова. — Он корчится на полу, смотрит на меня, и я вижу страх в его глазах.

Это заставляет меня задуматься о том, какой женщиной была мать Беллы. Стальной хребет ей достался не от отца, это точно.

— Твоя дочь в сотни раз лучше тебя. — Я отстраняюсь от его руки, и он садится, прижимая ее к груди. — Позови столько своих людей, сколько сможешь выделить. Я рассчитываю на семерых, не меньше. Скажи им, чтобы они встретились со мной по этому адресу. — Я бросаю к его ногам визитную карточку с названием и адресом отеля. — Я ожидаю увидеть их там к вечеру.

И, не говоря больше ни слова, выхожу.

3

БЕЛЛА

Я стараюсь, очень стараюсь, чтобы Игорь не увидел, как я боюсь, когда еду в его поместье. Я сижу, выпрямившись, на своей стороне машины, ноги в джинсах плотно прижаты друг к другу, сердце учащенно бьется в груди при каждом его движении. Я боюсь, что он попытается как-то прикоснуться ко мне, воспользоваться мной еще до того, как мы доберемся до его дома, и его слова о том, что он может оставить меня себе, снова и снова звучат в моих ушах. Не знаю, могу ли я представить себе худшую участь. И как бы я ни старалась ухватиться за надежду, что Габриэль придет и поможет мне, сделать это трудно. Потому что в глубине души я не знаю, стоит ли ему это делать.

Пытаясь помочь мне, он лишь подвергнет себя еще большей опасности — и, как следствие, свою семью. Я не могу снова нести ответственность за это. Я не должна была соглашаться на эту работу, когда он предложил ее мне. Я должна была знать, что в конце концов это вернется и будет преследовать меня. И я уже жалею, что прошептала ему на ухо, что доверяю ему спасти меня, если он сможет. Но мне было страшно. И я до сих пор боюсь.

И когда черный внедорожник Игоря останавливается перед его большим кирпичным особняком в старинном стиле, мое сердце болезненно бьется о ребра.

Возможно, сегодня я не умру. Но когда дверь открывается, и я выхожу из машины, я не могу не заметить, как солнечный свет отражается от блестящей черной поверхности. Как зеленеют деревья на фоне коричневого кирпича дома Игоря, и каким старинным и величественным он выглядит по сравнению с пентхаусом, в котором, как мне сказали, я должна была жить с Петром.

Мир сужается, каждая из этих деталей резко выделяется, потому что я знаю: когда я войду в двери дома Игоря, в моей жизни, как и в прошлом, будет «до» и «после». И каким-то образом я должна пережить и это.

Я не смогу сделать это снова, думаю я, и желчь сжимает мое горло, а желудок наполняется тошнотой, когда я следую за Игорем по каменной дорожке к его двери, а охранники обходят меня с флангов. Бежать некуда, но, по