Жестокие чувства - Агата Лав

– Хорошо, – говорю после короткой паузы. – Тогда скажи мне одно.

Он ждет.

– Как твоя свадьба?

Я задаю этот вопрос, потому что слышу шум. Приглушенный, словно между ним и Третьяковым несколько закрытых дверей, но шорохи все равно доносятся. Музыка, женский смех, звон бокалов. Голоса, разгоряченные алкоголем и весельем.

– В самом разгаре, – отвечает он спустя пару секунд. – Здесь другой часовой пояс, уже вечер.

– Значит, я могу тебя поздравить, – выдыхаю и в этот момент жалею, что нет видео и я не могу заглянуть в его темные глаза. – Или нет? Тебе стало скучно на собственной свадьбе? Поэтому звонишь мне?

– Звоню, чтобы убедиться.

– В чем?

– В том, что ты поняла, что я хочу от тебя.

Мне кажется, он сам не знает, чего хочет от меня.

Запутался.

Из-за злости, шока, боли предательства.

Между нами успело произойти так много, что у меня нет сил разбираться в этом. Я с трудом остаюсь перед камерой. Хочется просто сбросить звонок и уйти. Только идти некуда, я на самом деле в клетке. Я откидываюсь на спинку стула, и тонкий шелк халата распахивается, открывая ложбинку груди. Я уверена, что Герман замечает это. Уверена, что его взгляд скользит вниз.

Мелодия его дыхания меняется.

Он хочет меня.

Сильно.

В горле пересыхает.

– Так что ты хочешь? – спрашиваю его.

Я чувствую, как его взгляд пронизывает меня насквозь. Не знаю, откуда эти мысли… Но я интуитивно чувствую его, прочитываю его даже сквозь черноту выключенной камеры.

– Ты действительно хочешь услышать?

По его голосу я понимаю, что он решил, что я снова играю с ним. Специально дразню и пытаюсь перехватить руль. Поэтому он произносит слова медленно, каждое звучит с четкостью, от которой мне становится не по себе. Мне вдруг кажется, что он выпил лишнего. В его голосе появляются новые ноты, показывая, что он все-таки не контролирует себя на сто процентов. Он уязвлен и распален. Я стискиваю зубы, но не отвожу взгляд. Хотя уже понимаю, что сейчас услышу максимально грязные вещи.

– Я хочу развлечься с тобой, как ты того заслуживаешь.

Третьяков делает паузу, позволяя словам проникнуть глубже.

– Теперь же моя очередь? У тебя богатая фантазия, ты развлеклась со мной с выдумкой, а я всего лишь жестокий ублюдок… Ведь так, Алина?

– Герман…

– Чего может хотеть жестокий ублюдок?

Он усмехается, а я сглатываю, и он наверняка замечает это.

– Я хочу взять свое. И за все, что ты сделала, Хочу запомнить каждую секунду.

Глава 5

Его несет.

Как мужика, которого задели слишком сильно и слишком глубоко. Достали до сердцевины…

Перед глазами стоит его лицо. Я не видела Третьякова, когда слушала его слова, но это пустяк. Я могу с легкостью дорисовать его образ. Ледяной взгляд, жесткая усмешка, голос, насыщенный ненавистью и чем-то еще – чем-то, что он отчаянно пытался скрыть, но не смог.

Я знаю его слишком хорошо, чтобы не догадаться, что это был срыв. Он на грани. Он не может меня простить. Не может переварить, что я осмелилась предать его. Ему не удалось забыться даже на собственной свадьбе… Алкоголь, усталость, обида – все смешалось в этот момент. Он выплеснул свою ненависть, превратил ее в жестокие слова и намеренно грязные фантазии.

Но это были только слова.

Пока что, во всяком случае…

Я выдыхаю и напоминаю себе, что должна оставаться хладнокровной. Должна управлять ситуацией, не поддаваясь на его провокации. Я перебираю в уме возможные стратегии. Сопротивление только усилит его агрессию. Подчинение сделает меня жертвой, а этого я допустить не могу.

Значит, мне нужно не сопротивляться и не подчиняться. Мне нужно показать ему, что я не та, кого он рисует в своем воображении.

Мне нужно вернуть себя.

Новая попытка сделать это, как и два года назад. Я уже тогда знала, что должна уйти. Герман всегда был опасен. Опасен так, как бывают опасны хищники, привыкшие к власти и беспрекословному подчинению. Он мог быть жестоким в бизнесе, и он не привык прощать. Но мне казалось, что я умею справляться с его эмоциями. Я знала, как его успокоить. Как развернуть его ярость в другую сторону. Как уговорить, убедить, подстроиться под настроение.

Мне казалось, я была особенной для него.

Я была его уязвимостью.

Я вспоминаю, как все начиналось. Как он открывался мне. Позволял зайти туда, куда не допускал никого другого. Хотя мы не раз ссорились, когда я задавала вопросы о его делах в неподходящий момент.

– Ты не должна в это лезть, Алина, – говорил он тогда твердо.

И уезжал. На несколько дней. На неделю. Оставлял меня одну в доме, под охраной, с полной изоляцией от внешнего мира.

Я видела его сложные времена. Я видела, что он в опасности. Но он не посвящал меня в подробности своего бизнеса. Он исчезал, а потом возвращался, как будто ничего не случилось. Мне оставалось только привыкать. И я привыкла к его молчанию, привыкла к тайнам, привыкла к тому, что он был одновременно рядом и бесконечно далеко.

Но один случай стал последней каплей. Я проснулась ночью, а он сидел на кровати, весь напряженный. В его руке было оружие. Он целился в темноту. Его пальцы сжимали рукоятку, а взгляд был жестким, нечеловеческим.

Мне стало так страшно, я вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной и слабой, я боялась дотронуться до него, потому что не была уверена, как он отреагирует. Я не понимала, где он сейчас находится мыслями и узнает ли он меня.

– Герман… – прошептала я.

Он не реагировал. Тогда я осторожно села рядом и положила руку ему на плечо.

– Ты дома, – сказала я. – Здесь никого нет.

Его дыхание было рваным.

– Герман. – Я на свой страх и риск коснулась его руки.

Только тогда он вздрогнул, моргнул несколько раз и наконец опустил пистолет.

– Прости, – сказал он тихо и выдохнул, будто с плеч свалился груз.

Но я не смогла забыть этот момент. Не смогла больше делать вид, что не замечаю кровь, не замечаю обрывки его ужасных разговоров.

Все это накапливалось.

И в конце концов плотину прорвало.

Я понимала, что он никогда не отпустит меня добровольно. Я видела, насколько сильно я проникла в него, насколько глубоко он пустил меня в свою душу. Он бы боролся за меня, он бы не дал мне