Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

Он ухмыляется.

— Ты говоришь это каждый раз.

Я крепко хватаю его за руку, мои глаза запоминают его нечесаную шевелюру, ямочку на одной щеке, которая появляется, когда он улыбается. Это последнее воспоминание о моем брате. Со временем воспоминания искажаются, и я знаю, что забуду его точные черты. Я забуду каштановые волосы Бабы с сединой и нежный блеск в его глазах. Я забуду, что Хамза выше меня как минимум на две головы и что у нас с ним одинаковый оттенок каштановых волос. Я забуду мамины ямочки на щеках и ее улыбку, которая озаряет весь мир. Наши семейные фотографии погребены под обломками этого здания, и я никогда не смогу их вернуть.

— Эх. Салама, почему ты такая странная? — говорит он, а потом качает головой, видя слезы в моих глазах. Он ласково добавляет: — Я обещаю, что мы вернемся.

Мои легкие сжимаются. Я знаю, что он скажет дальше. Я проигрывала этот разговор в голове по кругу, пока слова не стали складываться в единое целое.

— Но если я не вернусь… — он делает глубокий вдох, становясь серьезным. — Салама, если я не сделаю этого... тогда ты позаботишься о Лейле. Убедись, что с ней и мамой все в порядке. Убедись, что вы трое живы и в безопасности.

Тяжело сглатываю.

— Я уже обещала тебе это.

Когда люди заполонили улицы во время первой демонстрации протеста, Хамза сразу же отвел меня в сторону и заставил поклясться именно в этом. Он всегда был интуитивным. Умнее своих лет. Он всегда чувствовал, когда я была подавлена, даже если я ничего не говорила. Его сердце, мягкое, как облако, тянулось ко всем вокруг. Он знал, что маму, несмотря на ее ужас, нужно будет вытаскивать из Сирии пинками и криками, что Лейла будет смеяться, если он попросит ее убежать, оставив его позади. Но я сделаю все, чтобы они обе остались живы. Я бы поставила безопасность своей семьи превыше всего. Кто бы от нее ни остался.

— Пообещай мне еще раз, — яростно говорит он. — Я не могу с чистой совестью отправиться туда, не зная наверняка. Мне нужно услышать эти слова, — мед в его глазах горит как огонь.

— Я обещаю, — удается прошептать мне. Два слова никогда не были тяжелее.

Теперь он должен взъерошить мои волосы, чтобы уйти с Бабой и больше никогда не возвращаться.

Но он этого не делает.

Его руки сжимают мои плечи.

— Правда?

Я замираю.

— Что?

В его взгляде бушует огонь.

— После того как военные забрали меня и Бабу, ты вытащила маму? Ты спасла Лейлу? Или ты выбросила их жизни на ветер?

Мои поджилки дрожат.

— Салама, ты солгала мне? — на его лице проступает агония.

Я отступаю назад, прижимая руки к груди.

— Это ты позволила маме умереть? — спрашивает он, его голос становится громче.

Мама и Баба стоят рядом с ним, кровь стекает по правой стороне маминого лица. Она падает на керамический пол, который она полировала каждый день. Каждая капля словно нож в сердце.

— Прости меня, — умоляю я. — Пожалуйста. Прости меня!

— Простить? — говорит Баба, нахмурив брови. — Ты позволила своей матери умереть. Ты оставляешь Лейлу умирать. За что?

— Мама, может, и простит тебя, — говорит Хамза. — Но я не прощу. Если Лейла пострадает из-за твоего выбора, Салама, я никогда тебя не прощу.

Я падаю на пол и рыдаю.

— Простите меня. Простите меня.

— Недостаточно, — говорят они в унисон.

Пол подо мной содрогается, лианы обвиваются вокруг моих лодыжек, утягивая меня под плитку. Моя кухня и дом рушатся, и я с криком падаю в черную бездну. Спина ударяется о каменную плиту, и я с трудом делаю вдох. Когда я открываю глаза, дым от горящего здания застилает бледно-голубое небо над головой.

Кислорода в легких становится мало, и я кашляю, шатко поднимаясь на ноги. Передо мной стоит семиэтажное здание, которое я называла домом. На балконе шестого этажа сушится белье, а под ним на балясинах гордо развевается флаг Сирийской Революции. Он колышется на ветру, кажется, что он вот-вот улетит. Но Хамза крепко завязал его с каждой стороны, чтобы он не упал. После того как их с Бабой арестовали, мама не смогла его снять.

Воздух вокруг меня неподвижен. Я знаю, где нахожусь, даже не спрашивая. Хауф перенес меня на неделю в будущее, в один из худших дней в моей жизни.

Мама.

— Нет, — простонала я. — Нет.

— Ты не сможешь ее спасти, — Хауф стоит в нескольких футах от меня. — Она уже мертва.

Мое здание в пятнадцати шагах от меня. Я могу успеть. Я могу спасти ее.

— Мама! — кричу я, бегу к ней. — Уходи! Уходи! Самолеты приближаются!

Но уже слишком поздно: они быстрее моего голоса, и бомбы не заботятся о том, что внутри находятся невинные люди. Высокий звук отдается в моих ушах, когда они разбивают здание на окровавленные фрагменты. Последующий шок меня не поразил. Он разрушает здание до основания, и я стою над изуродованным телом мамы. На ней не было хиджаба, ее каштановые волосы поседели от обломков, голова согнута под неправильным углом. И кровь. Крови так много, что мои босые ноги испачканы, а желудок сводит от резкого металлического запаха.

Я плачу, падая на колени, и сжимаю ее тело, притягивая ближе к своему живому. Мои руки неконтролируемо трясутся, когда я пытаюсь смахнуть волосы, прилипшие к ее щекам, но я только размазываю ее кровь. Ее капли попадают мне в рот.

— Мама! О Боже, только не это! Только не это!

Ее глаза блестят и смотрят прямо на меня.

— Почему ты не спасла меня? — шепчет мама, ее глаза пусты. — Почему?

— Прости меня, — всхлипываю я. — Пожалуйста, пожалуйста, прости меня!

Я роняю слезы на ее неподвижное лицо, мои губы умоляют ее вернуться, и я обнимаю ее. Даже несмотря на всю кровь, заливающую нас обоих, она все еще пахнет так же.

— Она ушла, Салама, — говорит Хауф у меня за спиной. — Смотри, ты вот там.

Я смотрю туда, куда он указывает. Между обломками и дымной завесой от бомбы лежит прошлая я. Ее щеки все еще полны, глаза начинают примиряться с болью, которая станет ее постоянным спутником. Ей всего семнадцать лет, и она едва успела понять, что такое настоящий ужас. Она кашляет, рвет одежду и хиджаб, пытаясь подползти к трупу мамы, но мышцы не выдерживают, и она падает на землю без сознания.

Гнев