Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

Отпил. Обжигало. Но не крепостью — а вкусом выученного молчания.

— Какого черта я вообще во всё это полез? — пробормотал себе под нос, но он услышал.

— Потому что ты хотел быть кем-то. Не просто "мужем обычной девки", а тем, кто сам решает, что будет завтра.

— Я потерял её из-за этого.

— А теперь потеряешь всё остальное, если не соберёшься, — он повернулся и встал. — Я не отдам свою дочь тому, кто ходит на побегушках у бывшей. Особенно в инвалидном кресле. И могу вообще усложнить ей жизнь как и тебе, Дима. Не заставляй меня поверить, что моя дочь полюбила не того…

Он вышел, оставив за собой запах кожаного портфеля и амбиций.

Я остался стоять один.

Торт. Смех. Филиалы. Деньги. Моя жизнь выстроилась точно по плану — не моему.

А у Надежды — сейчас, прямо в этой самой секунде — идёт борьба за собственное тело, за имя, за правду.

А я?

Я стою тут с бокалом, думая не о ней, а о том, смогу ли я быть рядом с ней, если она останется такой. А если она встанет — вернётся ли ко мне?

И самое паршивое: если она действительно поднимется… кого она выберет теперь — меня или Громова?

И почему, чёрт возьми, эта мысль жжёт сильнее, чем весь этот виски.

ГЛАВА 6

Громов

Сидел у себя в кабинете на последнем этаже. Стеклянные стены, за ними — город, как на ладони. Шумный, бесконечно амбициозный, как я сам. Огромный бизнес-центр, в котором ещё пару месяцев назад я был просто клиентом. Теперь — хозяин.

Крупнейшее риэлторское агентство столицы. Мой новый актив. Пакет акций. Совет директоров — в кулаке. Конкуренты шипят в кулуарах, но боятся выйти в открытую. Потому что знают — я не просто выкупаю, я выбиваю.

Но всё это — шум. Шум на фоне одной-единственной мысли, которая всё чаще приходит ко мне, когда я смотрю на серый горизонт за панорамными окнами:

Зотова. Надежда. Дикая. Яростная. Непрошибаемая. Та, которая смотрела на меня, как будто я был ничтожеством, хотя лежала в больничной койке, вся в бинтах, с глазами, полными ненависти и боли. Не страха — именно ненависти. И это чертовски заводит.

Мне такие не попадались с университета. С тех пор, как я выиграл первый судебный спор у дочки прокурора и она ревела, как девочка. А я тогда понял — мне нужны равные по духу, не по положению.

Надежда... Она не просит ничего. Она не умоляет. Даже поломанная — она дерётся глазами. И вот за это… я её уважаю.

Постучали.

Я оторвался от своих мыслей. В дверь заглянула секретарша — Лера. Вульгарная задница в юбке, которую можно было принять за широкий пояс. Крутит ей, как миксер с отбоя. На каблуках ходит так, будто по тонкому льду, но с вызовом.

Господи, с чем бы её сравнить? С глянцевым батоном из дешёвого супермаркета — красивый, мягкий, но хрен знает, из чего сделан. Жрёшь — и не насыщает. И вкус у него липкий, как у лживого комплимента.

— Алексей Александрович, вам кофе? — слащаво так, с приподнятым плечиком.

Я смотрел на неё и пытался вспомнить, зачем она сюда пришла, но мозг упрямо возвращал меня к другой женщине. К той, которая не спрашивала, а бросала мысленно в лицо: "Виноват, мразь."

— Кофе. Без сахара. И закрой дверь, Лерочка. — Я даже не смотрел ей вслед, когда она ушла. Пусть машет задом хоть до потолка — мне плевать.

Я снова посмотрел в окно. Зотова. Может, она и подумает, что я ей помог из жалости. Или из страха перед судом.

Смешно. Я дал ей лучшего адвоката города. Аркадий Клюев — не просто акула, он мегалодон среди юристов. Я купил ей отдельную палату, притянул врачей из частной клиники, закрыл счета, наладил цепочку поставки всех препаратов. Пока она кипит и рвёт подушки от злости — я устраиваю всё в два звонка.

Но не для искупления.

Для азарта.

Она — боец. А бойцам нужно сопротивление, а не подачки.

Я не дам ей погибнуть в депрессии и жалости.

Я дам ей… меня.

Я хочу, чтобы она ожила. Чтобы боролась. Чтобы горела. Чтобы ненавидела. Меня. С каждым словом. Только так она выкарабкается и подохнет рядом со своей припаренной мамашей.

И да, у меня в рукаве ещё один козырь. Адвокат, которого она даже не знает. Если придёт время — выпущу его. Но не сейчас.

Пока мне нравится смотреть, как она собирается по кускам. Хищная, гордая. В коляске — и всё равно с достоинством королевы.

Скоро я наведаюсь к ней снова. И снова встряхну её гордость, чтобы она вспомнила, что даже без ног — она может наступать на глотки.

А мне — только это и надо.

Я только успел откинуться в кресле, как в дверь постучали.

— Алекссей Александрович, — Лерочка приоткрыла дверь, голос странно сбитый. — Там… Коршунов. Дмитрий Дмитриевич. Без записи. Говорит, по личному.

Я усмехнулся. Вот так быстро? Не удержался.

— Пусть проходит.

Дверь распахнулась, и он зашёл — с лицом, на котором смешались гнев и что-то ещё… может, страх. Или ревность.

— Привет, Коршунов. — Я встал. Не из вежливости — просто не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз.

— Садись, раз пришёл.

— Скажу сразу, — начал он, даже не присаживаясь. — Ты виноват в том, что случилось с моей женой.

— С бывшей, — поправил я, глядя прямо в глаза. — Разве нет?

— Не остри, Громов. — Его челюсть сжалась. — Смотрю, ты копаешь под Надю активно. Подстраиваешь лучших под неё… больницу, адвокатов, палату… — он шагнул ближе, — но знай: она не для таких, как ты. Она обычная. Живая. Честная. Не лезь к ней.

Я усмехнулся и присел обратно в кресло.

— И что ты предлагаешь? Принять свою вину… как мужик? Как ты — когда сообщил ей за после кучи лет с тобой, что полюбил другую?

Он побледнел. Я видел, как напряглись пальцы. Он молчал секунду. Потом выдавил:

— Она моя.

— Ты уверен? — Я посмотрел на него снизу вверх. — А Надя об этом знает?

Он шагнул ещё ближе, почти нависая. Но я не отводил взгляда.

— Отвали от неё, Громов. Ты ломал бизнесы, судьбы, людей — но Надю не тронь. Она не про это. Она тебя не пережуёт, ты её сожжёшь. А ей и так досталось.

— А может, наоборот, — сказал я тихо. — Может,