Аквариумная любовь - Анна-Леена Хяркенен

Я снова просыпаюсь в комнате полной света. Посреди комнаты стоит рояль. Рядом со мной никого нет.

На подушке лежит записка:

«Guten Morgen. Ушел на экзамен по антропологии. Созвонимся, Й.

P.S. На зеркале в ванной для тебя записка».

Я встаю и иду в ванную. На зеркале кривыми красными буквами выведено: «Я тебя хочу!»

На краю раковины валяется тупой косметический карандаш.

По дороге на работу захожу в поликлинику, чтобы выписать себе противозачаточных таблеток. С пеной пора кончать. У меня серьезные отношения.

До вечера я валяюсь в кровати и пытаюсь сосредоточиться на рассказах Говарда Филлипса, но не могу. То и дело бегаю к зеркалу посмотреть на себя. От оттенка «черный тюльпан» на моих волосах остались лишь жалкие разводы. Но повода для паники нет.

В переходном возрасте я была похожа на неуклюжего теленка, постоянно жующего жвачку, у которого бока округляются значительно быстрее, чем грудь. К счастью, этот период быстро прошел.

Я обвожу губы контуром и медленно опускаюсь на кровать. Почему Йоуни не звонит? Это на него не похоже. Он должен был позвонить. В записке же написано: «Созвонимся». Хотя так обычно пишут женщине, когда ее бросают.

На всякий случай я все же вытаскиваю запасной матрас из кладовки и тащу его на второй этаж.

— Ты решила открыть здесь притон? — спрашивает Ирена, выглядывая из дверей кухни. В одной руке она держит «Унесенных ветром», в другой — стакан с джин-тоником.

— Помолчала бы, алкоголичка, — отвечаю я.

В десять вечера звонит Йоуни.

— Сейчас приеду, — говорит он.

Через пять минут такси уже во дворе. Шаги в подъезде — и вот он стоит передо мной с красной гвоздикой в руке.

— Не найдется ли у вас чего-нибудь вкусненького? — спрашивает он.

Я веду его на кухню и кормлю бутербродами с молоком. Он хочет непременно спать в моей фланелевой ночной рубашке, которая после стирки стала похожа на длинный узкий балахон с линялыми цветами и мухоморами.

— Красота требует жертв, — говорит он и падает, словно мумия, на матрас.

Мы не занимаемся любовью. Йоуни чешет меня за ухом, как маленького котенка. У меня кружится голова от одного только его прикосновения. Мы перешептываемся до самого утра, как лучшие школьные подружки. А потом Йоуни начинает мне что-то рассказывать, перебирая мои волосы. Он говорит тихо-тихо, порой совсем замолкает, но потом снова продолжает:

— Моя бабушка была для меня семьей, — говорит он, вновь выуживая меня из глубин сна, в которые я погружаюсь. — У нее была большая жестяная коробка с голландским печеньем. Там на крышке двое детей катались на льду. На головах у них были смешные колпачки, а в руках — букеты поблекших тюльпанов. И я мог есть из этой коробки печенья сколько влезет. А однажды я швырнул в бабушку тюбиком из-под пасты, когда она меня за что-то ругала. А в другой раз заехал ей телефонной трубкой по подбородку. Но она всегда только смеялась в ответ. А ведь не каждая бабушка будет вот так смеяться ударившему ее придурку внучку. Но мне тогда так хотелось казаться смелым и мужественным.

— Я своих бабушек даже никогда и не видела, — сказала я. — Одна умерла еще до моего рождения, а вторая сразу после того, как я родилась. Правда, увидев меня в роддоме, она успела заявить, что меня сострогали на заднем дворе.

Йоуни заботливо укрывает меня одеялом. Мне жарко, пот льет ручьем, но я терплю.

— Это была мать моего отца. Они вообще-то друг друга стоили.

— И что собой представляет твой отец?

— Отец? Ненавидит голубых.

— Ну, я, к счастью, не голубой.

— И я очень этому рада.

Я знала, что никогда не поведу Йоуни к нам домой. Мне уже слышался ворчливый голос отца: «Переключи на другую программу. Какой идиот может смотреть эту херню? Этот мужской балет — сплошные пидоры».

Каждый раз, когда разносчик из гипермаркета, самый очаровательный гомик Кокколы, приносил нам продукты, отец подглядывал за ним в замочную скважину.

— Ну что поделаешь, если он таким родился? — попыталась я как-то раз встать на его защиту. Отец пристально посмотрел на меня, сощурив глаз.

— Родился, каким все рождаются. А вот пидором сам себя сделал.

— В детстве моим лучшим другом был такой то-олстый мальчик, — сонно сказал Йоуни. — Его звали Микко. Он забавно семенил при ходьбе и был при этом похож на маленького круглого пони. Он вообще был немного странным, впрочем, только таким и мог быть мой лучший друг. Однажды мы с ним завели разговор об устройстве мира, и мир показался нам страшно депрессивным, и мы стали придумывать, как бы его встряхнуть. Помню, мы тогда сделали бумажные крылья из газеты, прикрепили их скотчем к спине и давай летать по комнате.