Неуемный волокита - Виктория Холт

Конде казался бессмертным. Он сражался во многих битвах, но все же недавно погиб в бою под Жарнаком.

Колиньи хотелось обсудить положение дел наедине с Жанной. Она отослала принцев и попросила его говорить откровенно.

Уговаривать адмирала не пришлось; он был прямым человеком и сразу же приступил к сути.

— Вашему высочеству известно, как относились солдаты к Конде. Он казался им неуязвимым в бою. Но Конде погиб. Армия потерпела поражение. Мы должны воодушевить людей.

— Елизавета Английская обещала нам помощь, — сказала Жанна.

Колиньи покачал головой.

— Английская королева хитра. На языке у нее мед, но она хочет, чтобы Францию раздирала гражданская война, чтобы мы, не одерживая победы, воевали.

— Ей хочется видеть Францию гугенотской.

— Ваше высочество судит о других по себе. Нет, Елизавета протестантка, потому что ей это выгодно. На свете немало подобных людей, и хорошо, что мы это понимаем.

Лицо Жанны посуровело. Она подумала об Антуане, перешедшем в католическую веру, когда это стало удобнее. Да, таких на свете немало.

— Мадам, — сказал Колиньи, — прежде всего надо вновь пробудить боевой дух наших сникших воинов. Это ваша задача; думаю, вы и юноши справитесь с ней. Представьте принцев солдатам. Обратитесь к ним. Пусть знают, что, хоть Конде и погиб, война не окончена.

Жанна кивнула.

— Надо втолковать им, что борьба за наше дело должна продолжаться, кто бы ни пал на пути к победе.

— Постараюсь добиться, чтобы они это поняли.

Глаза Жанны сверкали. Перед ней появилась ясная цель. Она была счастлива. В такие минуты забывалась боль, причиненная предательством Антуана.

Юноши приглядывались друг к другу. Отцы их были братьями. Генриху Наваррскому предстояло со временем стать хоть и королем, но крохотного государства, и Генрих Конде не выказывал к кузену и его будущему королю почтения.

Конде оплакивал горячо любимого отца. Все, кто знал этого невысокого человека, любили его.

Генриха Наваррского не трогало горе двоюродного брата. О своем отце он не печалился. Отец не только изменял матери, но и готов был предать ее врагам. Генрих мог оправдать первое, но не второе. Он благоговел перед матерью, глубоко чтил ее, однако к отцу не питал никаких сильных чувств.

— Это замечательное событие, — говорил Конде. — Я прихожу на смену отцу.

— Думаешь, нам понравится жизнь в Ла-Рошели?

— Поскольку отец погиб, мое место здесь.

— Значит, хотите стать героем, месье де Конде?

— Кем же еще?

Генрих засмеялся.

— Мне предстоит много, но вряд ли когда-нибудь я буду героем.

Конде не понравился смех Генриха, и он надменно заявил:

— Я должен следовать примеру отца.

— В отношениях с женщинами?

Глаза Конде вспыхнули.

— Не забывай, что говоришь о погибшем герое.

— Погибший герой вполне мог вскружить головы дочерям Евы.

— Мой отец…

— Завлекал многих, — договорил Генрих, вызывающе выставив подбородок.

— Он был замечательным воином, и я не позволю тебе смеяться над ним.

— Ручаюсь, что Изабелла де Лимель находила его приметным в других отношениях.

— Замолчи!

Генрих отшагнул назад и, склонив голову, продолжал:

— Такие слухи ходили и о маршале де Сент-Андре. Если напрячь память, то можно вспомнить еще кой-какие имена.

— Я велел тебе замолчать.

— Дорогой кузен, никто не может отдавать мне таких повелений.

— Ты раскаешься в этом.

— Я никогда не раскаиваюсь.

Конде бросился к Генриху, и завязалась борьба; Конде ярился, Генрих Наваррский усмехался.

— А что ты скажешь о своем отце? — спросил Конде, тяжело дыша.

— Он тоже был распутником. Антуан Бурбон, брат твоего отца, чего еще от него можно было ждать.

Конде вырвался из сильных рук двоюродного брата и затянул песню: «Cailletta qui tourne sa jaquette»[4].

Генрих Наваррский присоединился к нему. Потом со смехом сказал:

— Эту песню пели о моем отце, потому что он метался туда-сюда. Сегодня становился по расчету католиком, завтра — опять гугенотом. Похоже, мудрый был человек.

— Ты такой же, как он. Перевертыш. Ловец удачи.

Генрих по привычке склонил голову к плечу.

— Может, это не так уж и плохо. Послушай, кузен, тебе не кажется, что слишком много шумихи из-за того, как людям молиться? Не вижу, из-за чего тут копья ломать. Пусть Бог с ангелами отделяет зерна от плевел… Гугенотов в райские врата, католиков на вечные муки.

— Ты кощунствуешь. Что, если я передам эти слова твоей матери или адмиралу?

— Тогда меня отправят обратно в Нерак, и позволь сказать, кузен, меня это вполне устроит. Давай не будем обсуждать истинные и ложные догмы, лучше я расскажу тебе о Флеретте. Это моя прелестная и плодовитая любовница. Мне хотелось бы находиться в Нераке, когда родится наш ребенок.

— Ты соблазнил эту женщину?

— Знаешь, кузен, сам не пойму, я ее или она меня. Может, оба понемногу, как и должно быть. Согласен со мной?

— Кузен, я вижу, ты сын своего отца.

— Говорят, хорошо, если человек знает, кто его отец.

— У тебя болтливый, распущенный язык.

— Нет, бесстыдство у тебя в мыслях.

— Королева, твоя мать, благонравная женщина, а моя мама была святой.

Генрих взял кузена под руку и зашептал ему в ухо:

— Мы — мужчины и не можем подражать матерям. Это просто счастье! Но, если мы хотя бы слегка похожи на своих отцов, мы должны искать побольше наслаждений в жизни. Да брось ты хмуриться, улыбнись. Оба мы молоды и крепки телом. Оба воины. Я расскажу тебе о Флеретте. До чего ж я тоскую по ней! Интересно, что могут предложить нам дамы Ла-Рошели? Будем надеяться, дорогой кузен, что они не столь добродетельны, как наши матери.

Конде с раздражением отвернулся, но кузен ему все-таки нравился; Генрих Наваррский оказался дерзким, грубым, бестактным; но чистосердечность делала его привлекательным. Он не кривил душой — редкое качество; и поскольку они были вместе, скорбь Конде о погибшем отце несколько смягчилась.

Гугенотские солдаты видели приезд королевы и принцев. Павшие духом, жаждущие конца войны, они больше всего на свете ждали разрешения разойтись по домам. Воевать дальше было безнадежно. Католики превосходили их численно, сражаться, казалось, не имеет смысла.