Жена наверху - Рейчел Хокинс

Эдди входит в темный и пустой дом – или это только кажется, что дом пуст. Постояв немного в гостиной и громко возвестив о себе, он слышит храп наверху. Трипп, открыв рот, дрыхнет без задних ног в гостевой комнате, его рука свисает с кровати. Храп звучит громко, прерывисто, дыхание неровное, и что-то в этом кажется Эдди странным. Неестественным. Но опять же, Трипп – пьяница, возможно, все они так храпят.

Лодки нет у причала, и, судя по всему, в доме побывали все трое – у двери висит сумочка Бланш, ключи Триппа валяются на стойке, сумка с вещами Беа осталась на одном из барных стульев у стойки. Стоя посреди гостиной, Эдди твердит себе, что поступает, как полный придурок, что девочки просто взяли лодку и отлично проводят время, а он позволил Бланш запудрить ему мозги всем этим дерьмом о маме Беа.

Затем он выглядывает через заднюю дверь и видит ее. Беа. Она идет по причалу, промокшая насквозь.

И тут Эдди понимает.

И она понимает, что он все понял. Эдди запомнит выражение ее лица на всю оставшуюся жизнь, то, как Беа стиснула челюсти, расправила плечи и вскинула голову, словно хотела сказать: «Только попробуй, ублюдок». И поначалу Эдди принял правильное решение: заключил ее в объятия, сказал, что все понимает. Бланш знала ужасный секрет подруги и рассказывала его посторонним людям, что еще оставалось Беа? Она защищала себя и мужа, защищала все, чего они добились, и разве она не умница, раз пригласила сюда Триппа, чтобы свалить вину на него? Они скажут, что он сильно напился, поссорился с Бланш и ударил ее, ударил очень сильно. Беа пыталась спасти Бланш – ведь это ее лучшая подруга! – но тоже была пьяна, и было так темно. Она проявила такую храбрость, нырнула в воду, поплыла за помощью.

Улыбнувшись Эдди, Беа встает на цыпочки и целует его.

– Я знала, что ты меня поймешь, – произносит она.

Тогда Эдди хватает ее, зажав ладонью нос и рот. Ее ноги скребут по земле, пальцы отрывают пуговицу от его рубашки – он вспомнит о ней лишь несколько дней спустя, когда Беа уже будет находиться в безопасности в убежище для чрезвычайных ситуаций.

Она в безопасности – вот что он себе повторяет.

Я не мог сдать ее властям или допустить, чтобы ее посадили в тюрьму. Только не за такое расчетливое убийство, только не в штате, где разрешена смертная казнь, только не с учетом того, что ее могли заподозрить в причастности к смерти матери, как заподозрил я.

Не говоря уже о том, что судебный процесс разрушил бы бизнес. Никто не захочет покупать очаровательные безделушки у убийцы.

Но в то же время я не мог позволить ей продолжать в том же духе, не мог смириться с мыслью, что в следующий раз, когда кто-то не будет соответствовать ожиданиям Беа, она просто покончит с этим человеком. Убежище стало решением проблемы. Не самым продуманным, не самым лучшим, но, черт возьми, что еще мне оставалось делать?

* * *

Боль понемногу стихает, или, возможно, я просто привык. В любом случае, теперь я снова могу двигаться, и, хотя желудок опять скручивает, у меня получается сесть.

Джейн.

Я не любил ее по-настоящему – теперь я это понимаю. Я хотел бы ее полюбить. Очень хотел. Поначалу мне казалось, что это так легко: я мог бы просто полюбить кого-то другого, начать все сначала, оставить Беа в прошлом, забыть, что она сделала, что я сделал, что мы сделали, и начать все заново с Джейн. С умной, забавной Джейн, которая видела во мне хорошее, а не плохое.

В конце концов Беа выяснила правду о моей семье. О том, что я не общался с мамой и братом с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, хотя они оба были хорошими людьми, которые не сделали ничего плохого. Их единственным преступлением было то, что они напоминали мне о моем заурядном происхождении. Но Джейн этого не знала. Она не знала, что моя мама по-прежнему присылает мне электронные письма на общедоступный адрес, указанный на сайте «Сазерн-Мэнорс», а я удаляю эти письма сразу при получении. Или что, когда мой брат как-то раз прислал нам рождественскую открытку, я натравил на него наших адвокатов, обвинив в том, что он преследует нас.

С Джейн я мог начать все с чистого листа. Но в глубине души я всегда понимал, что ничего не выйдет. Я мог твердить себе, что спрятал Беа, чтобы сохранить бизнес, что лучше пускай все считают ее мертвой, чем убийцей, но правда заключалась в том, что… я не мог вынести мысли, что потеряю ее. Вот так просто. Так чертовски ужасно.

Я по-прежнему любил ее. Вот что мной руководило, как бы хреново это ни выглядело. Любовь. Я пытался спасти Беа от внешнего мира – и от самой себя.

– Так будет лучше для тебя, – сказал я ей в ту первую ночь, когда поместил Беа в убежище, и она уставилась на меня, растерянная и сердитая, а возможно, и немного испуганная.

И я сам в это верил. До сих пор верю. Но, господи, теперь она на свободе, наедине с Джейн, неунывающей Джейн, которую мне следовало отпустить с самого начала. Джейн этого не заслужила; мне не следовало делать ей предложение, раз уж я по-прежнему навещал Беа, виделся с ней, разговаривал с ней, спал с ней, но я хотел исполнить желание Джейн. Я почему-то, по глупости, решил, что у нас все получится, что существует выход из сложившейся ситуации и в итоге мы все получим то, что хотим.

А я хотел и Джейн, и Беа. Не желал отказываться ни от одной из них, собирался держать Беа наверху, привязать к себе Джейн обещанием жениться на ней, а теперь мы все в дерьме.

Мне нужно было предвидеть, что Джейн обо всем догадается: она продолжала копать в этом направлении, и, несмотря на то, что Джейн притворялась наивной молодой женщиной, я знал, что она опасна, как чертов ящик с ножами. А что же я? Любопытный, импульсивный, жадный.

Со стоном я встаю на колени. Я не связан по рукам и ногам и не привязан к какому-нибудь предмету мебели, просто заперт в комнате, откуда нельзя выйти. Правда, выход отсюда всегда существовал. Имелся один гарантированный способ, с самого начала. Просто я единственный знал об этом, потому что это я построил этот гребаный дом.