Летний остров - Кристин Ханна

Руби весело рассмеялась:

— Мне нужно подстричься, просто необходимо. Не знаешь, тот салон красоты еще существует?

— Раньше я сама тебя стригла.

Руби об этом забыла, но сейчас вдруг вспомнила очень отчетливо: воскресный вечер, она сидит на кухне, вокруг шеи у нее обернуто посудное полотенце, сколотое английской булавкой, слышится мерное щелканье ножниц, в гостиной отец шуршит газетой. Руби замерла, не совсем понимая, что делать дальше. У нее вдруг возникло странное чувство — если она прямо сейчас, в промежуток между двумя ударами сердца, примет правильное решение и сделает то, что нужно, ход вещей изменится. Внезапно она ощутила себя ранимым ребенком, все эмоции которого видны так ясно, словно они написаны на детсадовской именной метке.

— А ты можешь снова меня подстричь?

— Конечно. Принеси полотенце и булавку, а ножницы должны лежать где-то здесь…

Нора доковыляла до стола с выдвижными ящиками. На мгновение Руби пришла в замешательство, сама не понимала почему. Казалось, Нора не меньше ее боится разговора за завтраком.

— Принеси из прачечной табуретку и давай выйдем наружу. Очень уж погода хорошая.

Руби собрала все и вынесла на лужайку, потом выбрала ровный участок зеленой травы, откуда виднелась бухта, поставила табурет и села. Было слышно, как Нора выходит из дома, спускается по ступеням веранды и осторожно идет по траве. Шаги чередовались со стуком костылей. Нора двигалась неловко. Казалось, она боится угодить в какую-нибудь нору или подвернуть здоровую ногу.

— Ты уверена, что сумеешь? — спросила Руби, пристально глядя на мать. — Я вдруг вспомнила один случай из школьных времен: твое изумленное восклицание — и я остаюсь с жуткой асимметричной стрижкой.

— А я вспомнила другое, — отозвалась Нора. — В старших классах ты использовала вместо лака для волос лак для лодок. Я до смерти боялась, что по привычке поглажу тебя по голове и перережу себе вены.

Она, смеясь, обернула полотенце вокруг шеи Руби и заколола его булавкой. Затем стала взлохмачивать пальцами ее волосы, еще влажные после душа. Руби тихо вздохнула и только тут поняла, что снова чувствует тоску.

— Теперь я придам прическе форму, ладно?

Руби заморгала, возвращаясь к настоящему.

— Да. — Голос прозвучал едва слышно. Она откашлялась и уж громче сказала: — Ладно.

— Сядь прямо и не вертись.

Чик-чик-чик. Уверенное щелканье ножниц, знакомое и потому успокаивающее прикосновение рук матери, казалось, гипнотизировали Руби. Нора осторожно подняла ее голову за подбородок. Чик-чик-чик.

— Вчера вечером мне звонил Эрик. Сказал, что ты у него побывала.

Руби закрыла глаза и тихо призналась:

— Я пока не готова говорить об Эрике.

— Понимаю. Тогда, может, поведаешь о своей жизни в Голливуде?

Руби мгновенно вспомнила о статье.

— Ничего интересного. Это все равно что жить на третьем этаже ада. Об этом я тоже не хочу говорить.

Нора помолчала. Ножницы перестали щелкать.

— Я не пытаюсь совать нос в твою жизнь, мне просто интересно, какой ты стала.

— А-а… — О том, кем она стала, Руби обычно не задумывалась. Ее куда больше заботило, кем она хочет стать. Она рассуждала так — лучше смотреть вперед, чем оглядываться назад. — Я не знаю.

— Я помню, как доктор Морейн впервые положил тебя мне на руки. Ты с самого начала была огонь и лед. Когда ты чего-то хотела, то требовала этого с жутким визгом, но иногда ревела при виде раненого животного. Ты пошла в восемь месяцев, а заговорила в два года. Боже мой, как же много тебе хотелось сказать! Ты была похожа на говорящую куклу, которая сама себя дергает за веревочку и никогда не умолкает.

Руби вдруг поняла, как сильно ей не хватало той, кем она когда-то была. Забыв мать, она потеряла себя — словно положила не на то место и забыла куда.

— Какой я была?

— В двенадцать лет ты пожелала сделать себе татуировку, кажется, символ бесконечности. Проколоть уши ты никогда не хотела, потому что это делали все остальные. В лето, когда тебе исполнилось тринадцать, ты захотела уйти в коммуну хиппи. Ты очень долго боялась темноты, а если ночью поднимался сильный ветер, я сразу пододвигалась поближе к твоему отцу, потому что знала, что ты прибежишь в нашу спальню и заберешься к нам в постель. — Нора нежно отвела со лба дочери прядь мокрых волос. — Неужели от той девочки ничего не осталось?

Руби вдруг почувствовала себя неуверенно.

— Уши я так и не проколола.

— Спасибо.

— За что?

— Мне было бы больно узнать, что ты настолько изменилась. — Нора в легкой, мимолетной ласке коснулась щеки дочери. — Я не встречала ни одного человека, который умел бы так легко, как ты, осветить комнату улыбкой. Помнишь, как мы с тобой отправились в редакцию местной газеты, чтобы убедить их написать о танцевальном вечере в восьмом классе? — Нора улыбнулась. — Я сидела, смотрела, как ты доказываешь свою точку зрения, и думала про себя: «Моя девочка вполне может управлять страной». Я тобой очень гордилась.

Руби с трудом сглотнула.

Нора снова заработала ножницами. Через несколько минут она сказала: «Ну вот, готово», отошла в сторону и протянула дочери зеркало.

Руби посмотрела на свое отражение, заключенное в серебристую овальную рамку. Она снова выглядела юной; не разочаровавшимся комиком, потратившим молодость в барах, а женщиной, у которой большая часть жизни еще впереди. Она повернулась к матери:

— Здорово!

Их взгляды встретились. В них светилось понимание.

— Я вчера ездила к папе.

— Я знаю, он меня навещал.

«Мне следовало догадаться», — подумала Руби.

— Нам надо поговорить.

Нора вздохнула. Ее вздох напомнил шипение воздуха, выходящего из проколотой шины.

Да. — Она наклонилась и взяла костыли. — Не знаю, как тебе, но мне перед этим разговором не помешает выпить кофе… и сесть. Сесть во всяком случае.

Не дожидаясь ответа, она заковыляла к дому.

Руби отнесла на место табурет, налила две чашки кофе и вышла на веранду. Нора сидела на двухместном диванчике. Руби выбрала кресло-качалку.

— Спасибо. — Нора приняла у нее из рук чашку.

— Папа сказал, что изменял тебе, — выпалила Руби на одном дыхании.

— А что еще?

— Разве что-то еще имеет значение?

Нора нахмурилась:

— Конечно, остальное тоже важно.

Руби не знала, что на это ответить.

— Папа вроде бы винил войну во Вьетнаме… а может, и нет. Я не очень поняла, на что он возлагает вину. Он сказал, что война его изменила, но мне показалось, он считает, что ему в любом случае не повезло бы.