Королевская канарейка - Анна Кокарева

Ну, это вряд ли. Не верю, что короля удовольствия заставят с выгодой расстаться)

— Я вернусь завтра, в середине дня. Если обстоятельства не задержат, но вроде бы не должны. Предполагается только подписание торговых соглашений… ну, посмотрю, не появились ли интересные камни и драгоценности — может, что-то понравится, — и, через паузу, — что тебе привезти от гномов?

Задумалась. Что нужно канарейке, живущей на всём готовом и утруждаемой только уроком языка раз в день? У меня всё есть. Камушки, которые имеет в виду владыка, для меня имеют ценность только как знак его тёплых чувств. Вспомнила анекдотик:

'Позвал купец своих трёх дочерей и говорит:

— Собрался я в дорогу трудную. Уезжаю в страны дальние по делам купеческим. Что привезти вам, любимые мои? Каких гостинцев пожелаете?

Старшая и средняя, соответственно, заказали промтовары, а младшая, потупив глазки, робко попросила:

— Привези мне, батюшка, чудище заморское для утех сексуальных извращённых…

— Чтооооо⁈ — взревел купец и потерял дар речи.

— Хорошо, батюшка, пойдём длинным путём. Привези мне аленький цветочек!'

Это я к тому, что и цветочек никакой не нужен… чудище заморское — вот оно. Мне только храбрости не хватает, как одному трусливому льву из сказки) Её, может, заказать?)

— Это тебе самогону, что ли, гномьего привезти?))) — владыка, беззастенчиво отслеживавший ход мыслей, снова закис от смеха. Госпадя, я сама в своих мыслях с трудом разбираюсь, как он что-то там видит?

— Угу. И окорок свиной. Храбрость закусывать, — я уже представила, как под шокированными взглядами сотрапезников глушу самогонку и заедаю свиной ногой, держа её за копытце и намахивая, как Гимли это делал.

— Я бы посоветовал не закусывать храбрость, — мягко сказал Трандуил, — для наиболее полного её проявления) Ладно, гномьи гастрономические специалитеты, я так понимаю, тебя только в шутку интересуют?

— Да. Я не пью. И не хочу раздражать вас мясоедством. Местная кухня меня более чем устраивает.

По владыке было видно, что он бы остался и ещё пошутил, но дело и правда не ждёт. И при этом он не может почему-то уйти, всё длит и длит беседу.

— Я вижу, что ты равнодушна к драгоценностям. Постоянно носишь только гномье колечко смешное. Кстати, удивительно — так понравиться этим подземным крысам.

Тут я счастливо прижмурилась: персонаж себе соответствует. Высокомерный, да. Есть стишок, в котором автор никак не может определиться, прекрасна или ужасна принцесса… да-да, «Принцесса была прекрасная, погода была ужасная…» Мне было бы достаточно просто смотреть на него. Как кошка на огонь камина — щуриться блаженную вечность на красоту и ужас этой принцессы.

— Но я всё равно привезу тебе камни: носи их, как знак моего расположения. Ох, Блодьювидд, ты так безмятежно начинаешь сиять, когда понимаешь, что в очередной раз тебе ничто не грозит, как будто правда что-то угрожало!

— Жизнь, ваше величество, полна опасностей и неожиданностей, — пожала плечами, рассматривая персик, который до этого держала в руках. Выглядел он увлекательно, и я немножко куснула.

— Когда ты чувствуешь себя в безопасности и счастливой, то начинаешь лучиться довольством, как наевшаяся лесная кошка. Я хотел бы чаще видеть тебя такой — и при этом испытываю парадоксальное желание смутить этот покой и довольство… поцелуем, например, — поколебавшись, добавил, — жалел той ночью, что не согласился только на поцелуи, пусть бы ты и представляла на моём месте… кого-нибудь другого.

Ну надо же, вот вроде бы и мысли читает, а всё равно напридумывал себе всякого. Представлять себе одного на месте другого совершенно невозможно. И не хочется.

— Покой вы вполне успешно смущаете. Что неудивительно: вы сказочный король, а я простая женщина.

— Блодьювидд, если бы ты, заверяя меня в этом, не обгрызала так спокойно персик, я бы больше поверил, — очень мягко, но с каким-то обещанием, — мало смущения!

Обомлела, подавившись. Ведь сам мне этот персик сорвал! Ведь не ждал же, что я его на память засушу! Посмотрела на него потрясённо, с возмущением. Какие голубые, совершенно кошачьи глаза! И смотрит влюблённо, как разве что на меч свой смотрел. Отпрыгнула, выронив злополучный персик, но тут же оказалась притиснутой к дереву.

— Один только раз, — сдавленно, сквозь зубы, — я же чувствую, что ты хочешь, зачем мучать и себя, и меня?

— Я не могу, зачем настаивать на невозможном⁈ — дёрнулась, но безо всякого успеха.

— Тебе не будет больно, тебе будет очень хорошо, — всё так же, сквозь зубы.

Приподнял и посадил на развилку дерева, и я стала даже немножко выше, чем он. Поелозила по ветке, пытаясь соскользнуть — не выходит, держит крепко.

— Или будет больно, или вы потерпите сокрушительное фиаско. Я не хочу ни того, ни другого. Вы просто слишком хороши для меня. Всего слишком, что поделаешь) Да, нравитесь, да, хочу, но не трогайте меня, ваше величество. Мне мучительно попусту желать.

— Нет. Я хочу, чтобы ты желала меня настолько мучительно, насколько возможно. Когда ты станешь моей, то посмеёшься над своими страхами, — придержал за подбородок и прикоснулся губами к губам, совсем слегка. — О, какие у тебя глаза стали огромные! Не бойся, всё. Дальше, только если сама придёшь и попросишь.

Спуская вниз, сказал:

— Идём. Радуйся жизни и веселись, но не цвети так уж безмятежно — жди меня и желай, — и, кивая в такт моим мыслям, — да, жестоко. Да, знаю, что опять будешь мучаться и плохо спать. Всё в твоей воле — достаточно сказать «да».

Мысли стали в основном матерными, и владыка с гадкой улыбочкой добавил:

— Да, я сука белобрысая. А ты богиня со вкусом персиков)

И развернулся к выходу.

* * *

Вывалившись в растрёпанных чувствах на мороз, удостоилась комплимента от Рутрира. Шаман, бесцветность и холодность которого всегда меня настораживали, посмотрел с улыбкой и высказался в том роде, что аура моя сияет золотом и алыми всполохами, и это-де красота невозможная, и что весны в этом году стоит ждать гораздо раньше положенного. Каков был ход его мыслей, спрашивать не стала. На всякий случай. Открыла было рот, спросить про здоровье Ганконера, и закрыла. Эти случайные раздевания; цветы, расцветающие в мою честь; соловьиные подвиги; полыхание небес, закончившееся севшей мне на рукав и мгновенно погасшей бабочкой, и сказанное белыми губами: «Музыки больше не будет, Блодьювидд. Всё». И, вишенкой на торте — роза, задумчиво засунутая в декольте. Вспомнила, как упругий стебелёк ме-е-едленно протискивался в ложбинку, тяжёлое дыхание Ганконера и тьму в его глазах.

…!!!

Второй по силе шаман Эрин Ласгалена. Не первый. И я надавала ему авансов. С учётом того, что первый шаман