Обретенная любовь - Гайя Алексия

Старик тоже встает у стены, как положено. Он спокоен, как всегда. Его не было слышно эти три дня. Он спал, читал и ходил в туалет, но со мной практически не общался, оставив меня наедине со страхом и ночными приступами паники, словно понял, что проще дождаться, пока все пройдет само. Мы пересекаемся взглядами на секунду.

– Главное, не нервничай, – говорит он мне.

Я хмурюсь в ответ.

Что?

Дверь распахивается. Ну наконец-то, черт вас дери! Охранники осматривают нас, а затем кивают головой. Я отхожу от стены, но они меня останавливают, выпуская только старика. Я отступаю при виде дубинки, которую они достали.

– Карцер, три дополнительных дня для тебя.

Что за чушь? За что? Я поднимаю руки. Объясните, сволочи! Мать вашу, надеюсь, мне это снится. Еще три дня я не выдержу.

– Камеры, идиот. Это ты затеял беспорядок. Здесь за все приходится платить. Бери башмаки и пошли.

Я не двигаюсь с места. Нет! Я хочу есть! Мне нужно поесть!

– У тебя три секунды на то, чтобы выйти, или мы сами тебя вынесем. Вперед!

Даже и не надейтесь, что я выйду отсюда. Если они опять хотят меня изолировать, как в начале, пусть сначала попробуют скрутить. На этот раз я не пойду туда добровольно. Жаль будет снова упереться в стену. В любом случае моя гордость давно меня покинула.

Я держу голову высоко поднятой. Они, конечно, не слишком умные, но все же до них доходит, что я не сдвинусь с места из этой камеры. Так что им придется немного поработать.

– Так, хватит держать нас за идиотов, Немой.

Я едва успеваю заметить, как на меня летит дубинка. Трехдневное голодание отняло все мои силы. Меня хватает всего на несколько секунд, а затем я вижу звезды. Я тщетно пытаюсь удержаться в комнате, которую мечтал покинуть еще несколько мгновений назад.

Я должен бы прекратить вести себя, как идиот, но не могу сдаться. Увы, мое тело ослабло, и им с легкостью удается вывести меня наружу. И вот я в опустевшем коридоре стою между двух верзил.

Шаг, второй, я даже разглядеть нормально не могу, куда ступаю.

– Эй, встань нормально, урод! Мы не собираемся тебя нести!

Он толкает меня слишком сильно. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю.

А затем наступает темнота.

* * *

Я прихожу в себя. Комната плывет перед глазами. Ощущение, будто у меня жуткое похмелье. Не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько ослабленным. После нескольких секунд борьбы с собой я приоткрываю веки. Невозможно перестать щуриться и хмурить брови, хотя место не очень сильно освещено. Черт, они отвели меня в отсек строгого режима!

Я привстаю с холодного пола, корчась от боли. Стены обступают со всех сторон, не давая дышать. Приходи в себя, Тиг!

У меня не выходит побороть страх, преследующий меня уже давно. В конечном счете я просто закрываю глаза. Пытаюсь думать о чем-то другом, кроме чулана, страха и холода. О Елене? Она мой антидот, мне нужно постоянно думать о ней.

Я ею дышу.

Стараюсь изо всех сил, но ее образ постепенно исчезает, растворяется в моих мыслях, словно я начинаю ее забывать. Нет, черт возьми! Я только ради нее до сих пор и держусь. Сколько я вообще уже торчу здесь? Месяцы? Недели? Годы? Я не знаю. Я страдаю от жажды и голода и не могу бороться с сонливостью и головной болью, которая медленно и томно сжимает мой череп. Как и в прошлый раз, кушетка меня не привлекает, и я остаюсь на полу.

На пол постоянно садится муха. Я не могу сомкнуть глаз, поэтому просто разглядываю ее, когда она попадает в поле моего зрения. Боль возвращается снова и снова. Кажется, это единственное ощущение, которое мое тело еще способно чувствовать.

Вдруг раздается такой громкий шум, что я вскакиваю и моментально усаживаюсь у стены. Распахнутая дверь врезается в стену. Входит охранник и оглядывает меня сверху вниз. Я и так уже достиг самого дна, а теперь это становится еще очевиднее: он ставит на пол пластиковый стакан и кладет кусок хлеба.

– Рождество только послезавтра, но к тебе оно пришло пораньше, – язвительно произносит он и исчезает, хлопая дверью.

Я даже подумать не успеваю. Три дня без еды, и отвратительная на вкус вода, что течет по капле из-под крана в раковине: я сразу набрасываюсь на то, что он принес.

Сначала хлеб. Я настолько голоден, что мигом проглатываю этот черствый сухарь, словно это вкуснейшая еда на свете. Стакан с водой постигает та же участь. Сразу после этого я ощущаю удушье, еще сильнее, чем раньше. Стены надвигаются на меня. И буквально через несколько минут после еды я до последней крошки возвращаю все, что съел.

Глава 36

Елена

– Елена?

– Да?

Мама входит в ванную комнату. Я только встала. Эта ночь тоже прошла ужасно. Я смотрю на себя в зеркало: следы ударов наконец сошли. Только в голове остались глубокие шрамы.

– Уже встала? – спрашивает она, становясь рядом со мной.

– Я не очень хорошо спала сегодня…

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет.

Мы молчим, я смотрю в окно. После нескольких неловких секунд она прочищает горло и произносит:

– Ничего страшного, дорогая. Собирайся спокойно и спускайся завтракать перед занятиями. Ты вчера вечером так ничего и не съела…

Да, мне вчера действительно кусок в горло не лез. Надо признаться, эти последние три дня были очень напряженными. С учетом откровенно агрессивной атмосферы в лицее вокруг Софи и визита губернатора я постоянно на нервах.

Папа все еще занимает свой пост, но утверждает, будто это ненадолго, поскольку отец Джейсона очень влиятелен и, судя по слухам, очень не любит, когда ему переходят дорогу. А мне кажется, что его сын просто больной ублюдок, а он хочет скрыть это любой ценой и держать все под контролем, особенно накануне выборов. И вдруг появляется какой-то Тиган Доу и грозится взорвать все к чертовой матери. Самый настоящий неуправляемый скандал вот-вот разразится прямо под носом у этого политика. Но что всему этому могу противопоставить я? Разве что дать показания. Но от одной только мысли о возможных последствиях у меня скручивает живот и трясутся руки.

Стол на кухне уставлен едой. Мне ничего не хочется, но мама правдами и неправдами уговаривает меня выбраться из моего панциря. Чтобы ее порадовать, я съедаю один блинчик, запив его кофе с молоком. Но от съеденного лишь появляется тошнота.

Как только спускается отец, я сбегаю с кухни,