Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

— Вот видите! — вскричал Жак, кончив чтение и отмечая ногтем нужное место. — Аббат думает, что он прячется. По сути, Катрин, в этом нет ничего удивительного: человек, который бежит, не направляется сразу туда, где его неминуемо будут искать, то есть домой.

Катрин грустно покачала головой.

— Нет, Жак! Ваша логика была бы уместной, если бы мы жили в каком-нибудь доступном замке, где-нибудь на равнине в окрестностях Парижа. Но Арно прекрасно знает, что нигде, как в своих горах, он не будет наилучшим образом спрятан и укрыт! Король и коннетабль еще очень подумают, прежде чем послать войска в наши ущелья, по опасным тропинкам на наших вулканах! А если он и предпочел не возвращаться в Монсальви, то он знает тысячи тайников в окрестностях, где мог бы жить годами, так что сам бальи Монтэня не узнал бы, где он находится! Так как на наших землях нет такого мужчины и такой женщины, которые не стали бы охотно его сообщниками, начиная с аббата Бернара…

— Однако вы говорите это сами…

— У него и в мыслях этого нет! Он пытается оставить во мне немного мужества, но он знает Арно не хуже меня. Я уверена, что в глубине души он считает его мертвым.

— Но это безумие. Почему вы так настаиваете на том, что его больше нет?

Катрин горько улыбнулась:

— Я не настаиваю, мой друг… я этого боюсь. Разве вы забыли, что это за человек, с которым он бежал? Вы забыли, что целью Гонне д'Апшье было убить Арно после того, как он обесчестит его? Будьте уверены: этот демон добился своего, всего, чего хотел. Он убил изгнанника, сбежавшего узника… а завтра, возможно, он явится к королю заявить свои права на собственность поверженного им человека, на собственность моих детей!..

Она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Трое мужчин, не смея пошевелиться, смотрели на нее, чувствуя себя неловкими и беспомощными перед этим горем. Платком Жак пытался вытереть слезы, которые текли по ее пальцам.

— Не надо оставаться здесь, Катрин, — шептал он, раздраженный тем, что приказчики ходят взад-вперед и бросают на них полные любопытства взгляды. — Позвольте мне хотя бы отвести вас в зал… Госпожа Ригоберта! Госпожа Ригоберта, идите сюда!..

Старая экономка выбежала из дома, вытирая руки передником. В то же самое время со стороны аббатства Сен-Мартен раздались фанфары, сопровождаемые криками радости, приветственными возгласами и грохотом сотен бегущих ног.

Жак машинально поднял глаза на башни замка, на которых толпились вооруженные люди, чьи копья сверкали под лучами солнца. Огромное знамя медленно поднималось на Древке, прикрепленном к верхушке донжона. Поделенное на четыре части голубое, белое, красное и золотое знамя с четырьмя геральдическими символами развернулось на фоне лазурного неба…

Жак Кер затрепетал.

— Королева!.. Королева Иоланда! Взгляните, Катрин, она подъезжает! Ждут ее трубачей.

— С зубцов послышались другие трубы, и теперь во всем городе звонили колокола, чтобы поздравить с прибытием королеву четырех королевств, сюзерена герцогства Турени. Раздался гром приветственных возгласов, и Тур взорвался неистовыми рукоплесканиями. Но Катрин подняла к замку взор, затуманенный слезами.

— Уже слишком поздно… Она больше ничего не может сделать для меня…

Жак схватил Катрин за руки и почти силой поставил на ноги.

— Вы не можете об этом судить. Вы сидите, плачете, отчаиваетесь, в то время как никто не сказал вам, что вы вдова. Какого черта! Если сир де Монсальви не вернулся к себе, это еще не значит, что он мертв. И когда это еще случится! Вам нужна грамота о помиловании, вы меня слышите? Она вам нужна для ваших детей, особенно для вашего сына! Сегодня же вечером вы пойдете со мной в замок. Я знаю, как встретиться с королевой, не привлекая внимания…

— Это бесполезно, Жак. Оставьте королеву в покое! Теперь спешить некуда, и мне незачем надоедать мадам Иоланде, когда дофин обещал свою помощь. Он был добр ко мне, и я не хочу его обижать, пренебрегая его покровительством. Вы, беспокоясь о моем сыне, — добавила она с бледной улыбкой, — подумайте о том, что этот Людовик станет однажды королем, и не делайте его сразу врагом нашего дома. И потом, вот уже месяц, как я жду здесь… я могу подождать до послезавтра…

— Нет, Катрин, вы не можете ждать. Завтра вы должны ехать… в Бургундию.

Он взял у Готье письмо Эрменгарды, выскользнувшее из рук Катрин и которое тот подобрал. Он вложил письмо в руку своей подруги.

— Вы забыли о послании, Катрин. А оно, тем не менее, имеет особую важность, так как, чтобы доставить его вам, один человек чуть не поплатился жизнью.

Продолжая говорить, он увлек ее к дому. Госпожа Ригоберта взяла Катрин за другую руку, словно она была тяжело больной. С тысячей предосторожностей они усадили ее у камина на скамейку, украшенную подушками.

— О Боже, — проговорила Катрин. — Вы обращаетесь со мной так, словно я хрупкое существо. И тем не менее, вы говорите, что я должна ехать в Бургундию. Признаюсь, мне это кажется странным. Что, по-вашему, я должна делать в Бургундии?

— Прочтите! Если мы так о вас заботимся, то только потому, что это письмо содержит плохую новость.

— Плохую новость?.. Эрменгарда? Боже мой! Она не…

— Нет, раз она вам пишет, речь идет не о ней… но о вашей матери.

Катрин быстро развернула тонкий свиток и с первого же взгляда узнала своеобразный почерк своей старой подруги и ее более чем невероятную орфографию. Как истинная высокопоставленная дама, Эрменгарда де Шатовилен презирала изысканный стиль. Но на плохом или хорошем французском графиня говорила о поразительных вещах. Катрин таким образом узнала, что ее мать поссорилась со своим братом Матье. Дижонский суконщик, почувствовав приближение старости, внезапно обнаружил в себе тоску по женской ласке, подталкиваемый, впрочем, к этому открытию некоей Амандиной Ля Верн, торговкой туалетными принадлежностями, имеющей в запасе больше привлекательности, чем экю. «Отменная шлюха и безбожница, — резко писала Эрменгарда, — которая стала его любовницей и которую он привел к себе в дом на улице Грифона». Совместное проживание с этой женщиной скоро стало невозможным для Жакетты Легуа, и мать Катрин покинула жилище, в котором чувствовала теперь себя чужой. Она подумала было удалиться в монастырь