Правила случайных соседей - Эвелин Грин

Но это была не та темная, мутная, пугающая река из ее кошмаров. Это был поток чистого, расплавленного света. Вода на холсте казалась живой, она текла, переливаясь оттенками золота, ультрамарина и нежной охры. А на берегу, там, где вода встречалась с теплым песком, стояли две фигуры. Они не тянулись друг к другу в отчаянии. Они просто стояли рядом, держась за руки, и смотрели на свет.

Лера наконец-то отпустила свою сестру. Она позволила ей уйти в свет.

Марк встал рядом с ней, следя за ее взглядом. Он медленно взял ее за руку, переплетая пальцы.

— Ты плачешь, — тихо заметил он, чувствуя, как ее ладонь слегка дрожит.

— Это не от грусти, — Лера оперлась головой ему на плечо. — Это от облегчения. Я больше не боюсь воды, Марк. Я больше не боюсь прошлого.

— Потому что прошлое осталось на берегу, — прошептал он в ее волосы. — А мы идем дальше.

К ним подошла Ирина, сияющая от восторга, и начала рассыпаться в комплиментах, но Лера уже не слушала. Она смотрела на Марка, на его темные глаза, в которых отражались огни галереи, и понимала, что это и есть ее главный шедевр. Не холст, не краски. А этот человек, который прошел с ней через ад, собрал ее по кусочкам и научил дышать.

Вечером, когда они вернулись домой и уложили спящую Катю в ее кроватку, в квартире воцарилась та самая звенящая, уютная тишина.

Марк сидел на изумрудном диване, держа в руках бокал с безалкогольным пуншем. Лера подошла к комоду в коридоре и открыла нижний ящик. Она порылась там секунду, а затем вернулась в гостиную, держа в руках маленький, слегка пожелтевший кусочек малярного скотча.

Тот самый. Последний обрывок, который она случайно нашла, когда они упаковывали вещи при переезде из старой коммуналки. Она хранила его все эти месяцы, как странный, нелепый талисман.

— Смотри, — она подошла к Марку и протянула ему кусочек желтой ленты. — Я нашла его.

Марк посмотрел на скотч, и в его глазах мелькнули теплые, ностальгические искорки. Он помнил тот день. Помнил, как стоял в чужой гостиной и чертил линию, делящую мир на «его» и «ее». Помнил, как ненавидел запах пинена и как впервые посмотрел на нее не как на проблему, а как на чудо.

— Выкинуть? — тихо спросил он, хотя его пальцы не спешили разжиматься.

Лера покачала головой. Она взяла у него кусочек скотча, подошла к стене, где на небольшом мольберте стоял законченный вчера угольный набросок — крошечная, спящая Катя, сжимающая в кулачке отцовский палец.

Лера аккуратно оторвала крошечный кусочек от большой ленты и приклеила его в уголок, словно ставя невидимую печать.

— Нет, — улыбнулась она, возвращаясь на диван и забираясь Марку на колени. — Мы не будем его выкидывать. Мы просто используем его по назначению.

— И каково же назначение желтого скотча в доме беременной... прости, родившей художницы? — усмехнулся Марк, обнимая ее за талию.

— Разделять и властвовать, — Лера чмокнула его в щеку. — Только теперь мы используем его, чтобы отделять самое важное от всего остального. Чтобы обрамлять счастье. Чтобы оно никуда не убежало.

Марк тихо рассмеялся, и этот звук вибрации в его груди, отзывался самым теплым эхом. Он прижался лбом к ее лбу, закрывая глаза.

За окном продолжал падать мягкий петербургский снег, укрывая город белым, чистым покрывалом. Внутри квартиры пахло ванилью, красками и домом.

Идеальный порядок и яркий, непредсказуемый хаос наконец-то перестали воевать. Они сплелись воедино, создав ту самую картину, где не было места ни страху, ни одиночеству.

Желтый скотч остался в прошлом. А впереди была только светлая, бесконечная жизнь.