Женщина-трансформер - Елена Нестерина

И ты, Глеб…

– Глеб. Я тоже тебя люблю.

– В каком смысле?

– А в каком можно?

– В прямом!

– В прямом люблю, Глеб.

Больше я говорить не могла. Нужно было спасаться от авиакатастрофы. Убрав трубку от уха, я выпрямилась, с трудом расправила крылья. Ой. Просто натуральный удар о ледяной воздух.

Но падение прекратилось. Я снова взмахнула крыльями. Полетела.

Всё продолжало быть хорошо.

Чудесно.

В новый год я влетала со счастьем.

А потому, взглянув на непрерывно распускающиеся опасные (для меня особенно) пиротехнические цветы, я опять рванула вверх.

Это была не радость. Не эйфория даже. Назвать это словами, по крайней мере у меня, возможностей не хватало. Счастливее меня не было ни человека, ни птицы. Это же надо – я так мучилась и переживала. А всё решается простыми словами. Ведь это точно правда? Что Глеб меня любит? Он сам сказал. Зачем ему шутить? И голос, я же слышала и чувствовала: голос у него такой, что даже я, глупая, ошибиться не смогу.

Я вновь изогнулась и приложила телефон к уху. Глеб не нажимал «отбой». Он ждал, значит, когда я выровняю свой полёт. И как догадался…

– Ты здесь, Глеб?

– Да! Ты там как?

– Лечу вверх.

– Холодно?

– Ты что?!!

Какое мне холодно! Забралась я, видимо, высоко. Но это такая ерунда по сравнению со всем остальным. Ведь я была на седьмом (или выше) небе от счастья. Я встречала Новый год с любимым человеком!

– Когда ты приедешь?

И я, забыв, что я в командировке (да хрен бы с ней), крикнула:

– Завтра!

Салютом меня не подпалило, петардой под зад не тюкнуло, ракетой глаз не вышибло. А потому в полупустом автобусе уже к обеду я, живая и невредимая, прикатила в райцентр.

Глеб стоял возле своей машины.

Идти к нему было страшно.

Все мои мысли о возрасте, глупости, жирности и неудачливости спрессовались в тяжёлую плиту. Которая мучительно давила мне на голову. Но в то же время не позволяла ни одной из этих мыслей отделиться от общего монолита и независимо «подуматься».

Так что к Глебу я подошла, не имея возможности ни переживать, ни комплексовать, ни говорить глупости.

Могла только улыбаться. И смотреть на то, какой он красивый и здоровский. Замечательный какой.

– Ты меня правда любишь? Я тебя правда. Правда люблю.

Я тоже сказала, что я правда. Потому что, конечно, это правда.

– Тебе не будет со мной стыдно, что я такой деревня.

Я не могла ему сказать, что ему не должно быть стыдно, что я такая старая. Никак не могла сказать.

– Перестань. – Я улыбнулась.

Потому что если ему будет стыдно, я это почувствую. И не буду его стеснять. На любом этапе наших отношений. Раз – и улечу. Исчезну. Избавлю.

В общем, больше я этого не боялась. И, как это произошло с файлом «Антуан», страх постыдной разницы в возрасте стёрся из моего компьютера. Как-то сам собой. Надеюсь.

Как люди целуются после того, когда прояснят всё друг с другом? Не знаю, правда.

Потому что мы по-простому. Я, кажется, даже обнять Глеба не догадалась.

Говорить о любви обязательно надо. Это меняет всё. Вот так, например, как сейчас. Как в моей жизни меняет. Да и в жизни Глеба, я уверена. Я вижу.

А я и не знала…

Но теперь было понятно, почему, когда речь идёт о любви, имеется в виду сердце. Именно там, в его районе, рождалось у меня сейчас какое-то пламя. Правда – горячее-горячее. С головой, наполненной словами о любви Глеба ко мне, я целовала его губами, а чувствовала, что все мои эмоции и ощущения съедаются этим самым пламенем. Может, у меня просто-напросто сердце больное, а потому мне волноваться так нельзя? А разволновалась – и начались какие-то странные симптомы.

Только нет – враки! Здоровое у меня сердце! Просто сознание у меня, наверное, какое-то средневековое. Вот и думаю я о пожаре в сердце, как миннезингер какой-нибудь.

Но кому какое дело! Я улыбалась Глебу, которого наконец догадалась обнять, улыбалась его канадской куртке, в которую, от смешного стыда, упёрся мой взгляд.

Не знаю, надо ли говорить о том, как Глеб сжал моё лицо ладонями – так чудесно, да, легко и чудесно это у него получалось. Как я подняла голову и посмотрела Глебу в глаза. Как он мне улыбался. И как было хорошо.

Не убирая ладоней, Глеб поцеловал меня в губы. И я его тоже. Наверное, моя температура подскочила градусов под сто. Сейчас кровь забурлит, вскипит, ой-ёй-ёй… Вот тебе и пламя. Вот тебе и сердце. По всему телу, мозгу и всем закоулочкам.

Что делают люди, когда счастье зашкаливает?

Я думаю, что они берутся за руки и идут. Ну, вместе. Потому что раз им вместе хорошо, то хорошо им и вообще.

Пусть это выглядело сентиментальнее некуда, но Глеб взял меня за руку. Я шла рядом с ним и обмирала от этого самого счастья. Лучше и приятнее ничего и придумать было нельзя. Наверное, то же самое чувствуют подростки, когда впервые девочка и мальчик берутся за ручки. Ну и что…

Я не стала спрашивать Глеба, почему он раньше мне ничего не говорил. И вообще понять никак не давал. Я, наверное, просто настолько была в своих комплексах, что не замечала. Но, наверное, и он стеснялся. Ещё больше, чем я.

Мы шли гулять. Я всё-таки осторожно посмотрелась в витрину – насколько комично смотрелись мы с Глебом. Вроде и ничего. А вроде и непонятно, как мы выглядим.

Но первого же попавшегося пьяницу я одарила сотней рублей, когда он, глядя на меня, которая проходила ближе к нему, чем Глеб, попросил:

– Эй, ребятки, а добавьте на бутылку!

Раз ребятки, значит, не мама с сыном. Не тётя с племянником. Значит, нормально.

И во всю ширь улыбнулась продавщице, чуть не захлебнувшись своей радостью, когда она весело гаркнула:

– Что вам, молодёжь?

Продавщица была мне практически ровесницей. Просто традиционно крупнее.

Молодиться и пытаться косить под Глеба смысла не было. Сколько есть мне лет, столько и есть. Но раз никто не осуждает – так решила я, не считает нас аномальной парочкой, то всё хорошо. Может, конечно, это у всех встречных-поперечных добро – позитивное новогоднее настроение. Не знаю.

Мы сидели в единственном кафе, открытом сегодня, первого января. Народу прибывало, но в нашу нишу, где спрятался столик, никто не совался.

Я всё-таки выложила свой паспорт и в раскрытом виде подвинула к Глебу. Он долго смотрел в него. Молчал, хмурясь и о чём-то думая.