Практическая романтика - Оксана Алексеева

Интересно, а можно не влюбиться в Германа, если он задался такой целью? Нет, мне правда интересно провести в уме эдакое психологическое исследование на эту тему.

Он просто взял меня в оборот — технично, методично, даже с какой-то холодной жестокостью. Мне иногда делалось страшно, но никакие сопротивления ни к чему не привели — никто бы не справился, я все больше склонялась к этой мысли.

Начал он с того, что оповестил об этом Большую восьмерку, приведя их в шок. Юра не стал изображать бурной радости, просто сказал, что не удивлен. Остальные вообще быстро смирились — вероятно, второй раз принять меня в свой круг намного проще, чем в первый. На более высоком уровне — Раевских-старших — вопрос решился громогласным и победоносным хохотом Марка Александровича во время какого-то очередного приема. Виктория Сергеевна почти отчетливо произнесла: «Кто бы сомневался в талантах такой ушлой девицы», но после почему-то постоянно посматривала в мою сторону, будто бы немного сожалела о потерянной в моем лице возможности уесть Кернов.

Хуже всех новости восприняла Верочка. Она заламывала руки и почти дословно вспоминала все мои эпитеты в адрес Германа — я не отвечала, полностью признавая ее правоту. Ведь даже нельзя сказать, что Герман слишком изменился, внезапно для всех стал отличным и порядочным парнем, он все такой же — а мне теперь даже это в нем нравилось. Верочка, не видя отклика своим обвинениям, психанула… и позвала Кешу в кино. Тот после недолгих раздумий согласился. Вообще-то, Кеша — классный, не заслужил он такого. Но если Верочка стала той, которая заставляет его утром вскакивать с постели, так пусть с ней и мучается. Все мы с чем-то мучаемся, у всех есть какие-то зависимости.

Герман несся через мою жизнь, не обращая внимания на мелкие неудобства. Всякий раз, когда появлялся в институте, обязательно выхватывал меня в коридоре, чтобы «срочно обсудить прочитанную книгу». Мы иногда так увлекались этим обсуждением, что я опаздывала на лекции, если вообще на них приходила. Свидетелями некоторых обсуждений стали и преподаватели, которые почему-то только на меня смотрели строго и призывали к порядку. Ну, разумеется, не Германа же призывать, когда они дни считали до его диплома и надеялись никогда больше не увидеть. Не сильно удивилась только Галина Петровна, которую я случайно назвала Галиной Амуровной, когда сдавала отчет. Она и бровью не повела, просто заметила: «Не позволь, Васнецова, сотворить из перспективного специалиста романтичную барышню!».

А я все равно позволяла. Потому что с такой внешней силой бороться не могла. Ну и, в конце-то концов, Герман учебе почти и не мешает. Ему просто некогда мешать ей в полную силу! Марк Александрович уже переложил на него часть дел, чтобы самому не перенапрягаться. А на очередном ужине заявил, что если я действительно заучка, как меня расхваливают, то уже после четвертого курса буду добра тоже вовлекаться — хватит уже мне, лентяйке, отлынивать. Он твердо вознамерился из нас с Германом создать силу, которая будет не слабее бронебойной супружеской пары Раевских.

Мне нравились буквально все изменения в моей жизни. Жалела я только об одном эпизоде. Как бы это ни противоречило моему характеру, но сексом мы впервые занялись прямо на первом свидании. Сходили в кино, а потом Герману приспичило срочно показать мне свою комнату. Комнату! Показать! Какой же надо быть дурой, чтобы не увидеть подвоха? Еще банальнее развод, как потом объяснил Герман, — это когда зовут послушать музыку. И ведь ведется же кто-то! Вот идиотки… В общем, после той ночи Герман сам с собой окончательно решил: я так сильно в него втюрилась, что он начинает беспокоиться за свое здоровье, прилипла к нему, как самая главная охотница за отелями, а он, существо миролюбивое, теперь и захочет отделаться, да не сможет. Кто от настолько влюбленной женщины вообще смог бы спрятаться? Сам себе за меня в любви и признался, за что получил в лицо подушкой. Но я возражать не стала, кое в чем он правильно сформулировал. Герман — самовлюбленный эгоист, признаю. И от меня ему уже не спрятаться. Это же какое преступление против человечества — выпустить снова это чудище на вольные хлеба без моего чуткого присмотра?