Хрустальная ложь - М. Эль

Пока.

Ночь стояла тихая — слишком, как для Нью-Йорка. Снаружи мерцали огни города, клубы гремели басами, а в её доме было только дыхание тишины и гул холодильника, который казался до смешного громким в этой почти абсолютной безмолвии. Лилит Рихтер — холодная, уверенная, острая как лезвие — впервые за долгое время чувствовала усталость, настоящую, выматывающую. День в суде был адом, даже для неё. Очередной клиент — лгун. Прокурор — мерзавец. Присяжные — сплошное стадо. Она снова победила. Но почему-то победа сегодня не грела.

Она бросила пиджак на кресло, зажгла сигарету, её движения были механическими, и подошла к окну. С улицы поднимался пар от прошедшего дождя, где-то вдалеке выл поезд, словно дикое животное. И вдруг — звонок в дверь. Один. Второй. Звонок продолжительный, настойчивый, раздражающий, как комариный писк.

Девушка выдохнула дым, в её глазах мелькнула тень раздражения.

— Только попробуй быть курьером с рекламой, — пробормотала сквозь зубы, направляясь к двери, её рука уже тянулась к запертому пистолету.

Но когда открыла…

Остановилась.

Перед ней — стена из цветов. Не букет. Не корзина. Стена. Она буквально закрывала весь проход. Розы, орхидеи, лилии, ирисы, даже редкие, экзотические тюльпаны — тысячи стеблей, сотни оттенков, аромат настолько густой, что кружилась голова, почти до тошноты. Она едва не закрыла дверь — просто чтобы не утонуть в этом безумии.

На верхушке композиции — конверт. Чёрный, как ночь, и такой же элегантный, как он сам.

Она взяла его, чуть дрожащими пальцами достала записку:

«Не знаю, какие твои любимые.

Возьми все, что есть в Нью-Йорке.

— В. Э.»

Она уронила письмо на пол, не раздеваясь прошла в гостиную — где цветы продолжались. На каждом столике, на подоконниках, даже на полу — букеты, букеты, букеты. Лофт превратился в ботанический сад, буйство красок и ароматов.

Воздух стал сладким. Валерия — потому что Лилит в этот миг исчезла, растворившись в этом безумии — медленно осела на диван, провела ладонью по лепесткам. Они были живыми. Настоящими. Не искусственными, не пластиковыми, а такими же яркими и хрупкими, как она сама.

Она вспомнила Адель. Её бабушка обожала орхидеи. Мама — белые розы. Папа всегда дарил маме и бабушке их, иногда из-за этого ругаясь с дедушкой, который считал, что он взял все приятности на себя, ведь сам Валериан тоже любил радовать своих девочек. И вот теперь — весь этот сад, этот театр из ароматов и намёков — от мужчины, который видел в ней опасность и хотел её приручить.

Валерия усмехнулась сквозь горло, в её смехе не было ни злобы, ни радости, только горькое признание.

— Псих.

Слова прозвучали тихо, почти ласково.

Но внутри что-то дрогнуло. Как будто кто-то взял и нажал на застывшее сердце изо льда, заставив его издать болезненный стон.

Валерия зажгла сигарету, но не смогла докурить. Пальцы дрожали, дым казался горьким и бессмысленным. Слёзы — предательские, не от боли и не от страха, а от чего-то более глубокого — потекли по щекам, медленно, горячо, смывая остатки туши.

Не от любви — нет. Ещё не от любви. От того, что впервые за годы её заметили. Не как адвоката, не как угрозу, не как «беглую дочь мафии» — а как женщину, живую, несовершенную, сложную, со своими потерями и воспоминаниями. Как человека, а не оружие.

И почему-то она верила, что это не просто, чтобы обмануть или втереться в доверие.

Девушка сидела среди этого цветочного безумия, в белой рубашке, с размазанной тушью и дымящейся сигаретой в дрожащих пальцах, и смеялась сквозь слёзы.

— Дурак… — прошептала она. — Даже не представляешь, кого пытаешься укротить.

Телефон мигнул. Сообщение.

«Только не выбрасывай их. Хоть один оставь. В благодарность за заботу.»

Она посмотрела на экран. Ни имени, ни фото — только цифры, которые она уже знала наизусть. Но она знала, кто это.

Медленно встала, подошла к окну. Внизу — огни. Где-то там он. Смотрит. Ждёт.

Валерия сняла одну алую лилию из вазы, стоявшей на журнальном столике. Пальцы оставили на её нежных лепестках след золы. И прошептала в темноту, в пустоту, в ночь:

— Пусть это будет символом войны, Энгель. Не чувств.

Но в тот вечер, впервые за долгие годы, она не смогла уснуть. А аромат лилий преследовал её до самого рассвета, проникая в каждую клеточку её души, обещая не хаос, а нечто гораздо более опасное — надежду. И, возможно, нечто большее.

Глава 23

Ресторан на крыше был закрыт для всех, кроме них. Огни Манхэттена сияли под ногами, ветер шевелил подсвеченные скатерти, а воздух пах дорогим вином и… опасностью. Они пришли, как договаривались, без оружия. Хотя, глядя на выражение лица Лилит, можно было поклясться — она всё равно что-то спрятала.

Виктор сидел напротив, как ни в чём не бывало, в серой рубашке без пиджака, с той самой ленивой, но внимательной улыбкой.

— Я всё ждал, — сказал он, когда официант удалился. — Что ты проверишь под столом, не спрятал ли я пистолет.

— Проверила. — спокойно ответила она, делая глоток вина. — Только не нашла. Наверное, ты решил сегодня умереть естественной смертью.

— От твоих шуток? Вполне возможно.

Лилит усмехнулась. — Не шути про смерть, Энгель. Тебе идёт жизнь. Хотя бы до следующего выстрела.

— О, я живу уже дольше, чем ты думаешь. Возможно, благодаря тому, что научился отличать пулю от поцелуя.

Девушка фыркнула. — Сомневаюсь, что ты знаешь разницу.

Виктор чуть наклонился вперёд, глядя прямо ей в глаза. — А ты?

Она замолчала, повернула бокал в пальцах. Свет играл на стекле, как лезвие.

— Иногда, — произнесла наконец, — это одно и то же.

Между ними повисла тишина — тяжёлая, но не неприятная. Город шумел, но казалось, что мир вокруг замер.

— Нет, правда. Зачем ты меня преследуешь? — спросила Лилит, когда наконец, уступив не столько его настойчивости, сколько собственному дьявольскому любопытству, согласилась выпить с ним кофе. Она знала, что это не просто кофе, а очередной раунд их опасной игры, ставка в которой росла с каждой встречей.

Она сидела в кресле, напротив него, в его ресторане, который ночью преображался из элегантного заведения в тайное святилище с приглушённым светом и шёпотом интриг. Чёрные, как бездна, волосы рассыпались по бархату бордового платья, что облегало её фигуру, подчёркивая каждую изящную линию, каждый изгиб. На пальце мерцало кольцо — то самое, с гравировкой лилии и змеи, её личный символ, что она теперь всегда надевала на встречи