Темное королевство - Джаггер Коул

Ее лицо темнеет, когда она отворачивается. Она извивается, пытаясь вырваться из моих рук, но я крепко держу ее.

Я знаю, что это такое.

Между нами было две стены. С ее стороны это была моя вера в то, что у нее были отношения с Амиром. Эта стена была разрушена. Но моя стена все еще стоит.

Та, где она думает или, по крайней мере, предполагает, как любой нормальный человек, что у меня были... отношения за последние четыре года после нее.

Конечно, я не прикасался к другой женщине после Селесты. И все же, она не знает об этом. Эта стена осталась. Я позволил ей остаться.

Полагаю, психолог мог бы поработать над этим. Может быть, это защитный механизм. Способ для меня отгородить часть себя от нее и сохранить один путь к отступлению на случай, если все снова пойдет к черту.

Кто, черт возьми, знает.

Тем временем, должен признать, что какая-то больная часть меня наслаждается, наблюдая за ревностью, поднимающейся в ее зеленых глазах.

— Отстань от меня. Мне нужно в туалет.

— Я уже сказал тебе, — рычу я. Мои руки притягивают ее бедра к себе. Ее пробирает дрожь, когда она чувствует, как мой твердый член скользит между ее бедер. — Ты никуда не уйдешь.

Прошло три дня после гала-концерта. И я не уверен, что мы покинули эту кровать или даже саму комнату.

— Адриан, в определенный момент я должна делать другие вещи, понимаешь?

— Например?

— Дела! У меня есть жизнь!

— Правда? У меня сложилось впечатление, что ты скрываешься от опасности, и что я — твой единственный источник защиты.

Она вырывается из моих рук, закатывая глаза.

— А если я хочу заниматься другими вещами?

— Что? Я пригласил тебя на гала-концерт.

— О боже, да, наш единственный захватывающий вечер.

Я вскидываю брови.

— Прости, Селеста, но то, что тебя трахают в задницу в ванной, когда по ту сторону двери толпа модных людей, недостаточно возбуждающе для тебя?

Она становится ярко-красной, и ее глаза лукаво блестят.

— В следующий раз, возможно, мне придется делать это с широко открытой дверью. Что скажешь?

— Тебе обязательно все время быть таким чертовски грубым?

— В основном, да.

Она пожевала губу, краска заиграла на ее щеках.

— А если я просто хочу... ну, не знаю... пробежаться, или пойти в парк, или на игровую площадку?

— Игровые площадки — это для детей.

Она застонала.

— Почему Адель и Далия могут выходить из дома?

Потому что Адель и Далия на самом деле не в опасности.

В глубине души, я думаю, Селеста тоже это понимает. В лучшем случае, они запасные варианты. Она — главная цель.

За последние несколько недель в этом деле копались несколько человек. Томас, например. Я отправил копии некоторых юридических документов с участием Амира и Селесты, которые ей удалось заполучить, когда она бежала.

Я поручил своим финансовым аналитикам, включая Оливера, глубоко изучить финансовые контракты, чтобы выяснить, есть ли там что-то, что может пролить свет на все это. Чтобы понять, кто конкретно хотел смерти Амира и Нэссера, а теперь преследует Селесту, желая, чтобы с ней случилось то же самое.

Где-то в цифрах, я знаю, мы найдем ответ. Потому что, естественно, все это сводится к деньгам. И это чертова уйма денег.

Конечно, то, что Адель и Далия не являются целями, имеет большее отношение к Селесте, чем она когда-либо признает. Это почти все, что связано с Селестой — по крайней мере, отсутствие мишени на спине маленькой Далии.

Для всего мира эта очаровательная трехлетняя малышка — ребенок Селесты. И все же, похоже, это не волнует тех, кто преследует Селесту. И я предполагаю, что это связано с отсутствием завещания.

У Селесты его нет.

Если бы она умерла, не было бы никакого юридического документа, гарантирующего, что любые деньги — например, деньги, поступающие к ней из поместья Эль-Сайеда — достанутся Далии.

Потому что Далия на самом деле не ее дочь.

Я бы никогда ей не сказал, но я проводил некоторые... эксперименты, конечно, под строгим надзором. Кейд и его люди всегда были наготове, чтобы быть уверенными, что с ними двумя ничего не случится. Но я должен был знать.

Например, Адель и Далия почти каждый день ходят в парк через дорогу. Или в магазины вниз по дороге. На фермерский рынок. На один из этих чертовых дурацких музыкальных классов для мамочек и дочек каждую среду.

Все эти экскурсии проходят без заминок. На самом деле, никто даже не следит за ними. Никто никогда не следит за ними.

Никто не пытается преследовать эту маленькую девочку.

Но когда мы с Селестой совершили одну поездку на машине через весь город на гала-вечер в честь основания Rucker Capital, это была совсем другая история. Кейд зафиксировал не менее трех машин, которые преследовали нас там и по дороге домой.

Это означает одно: Селеста — конечная цель, и на ней все и остановилось. До Далии дело не дошло. Но это только потому, что люди думают, что Далия — дочь Селесты, а Селеста не составила завещания.

Интуиция подсказывает мне, что если бы мир действительно знал, что Далия — ребенок Нэссера, это была бы совсем, совсем другая история.

Мне не стыдно признаться, что это не единственное, что я раскопал. Но другие раскопки — не в отношении семьи Эль-Сайед.

А в том, чтобы выяснить, кто, блять, был на гала-вечере, тот парень, что зажимал её у бара.

Ублюдок, который схватил ее за бедро. Кто прикасался к ней. Кто шептал ей что-то на ухо.

Я не знаю, кто он, но когда я узнаю, я планирую медленно отрезать его член и заставить его подавиться собственными яйцами за то, что он прикоснулся к ней.

А пока...

Я рычу, моя хватка на ней усиливается. Как будто вспышка гнева от мысли о том, что любой другой мужчина может прикоснуться к ней, только усиливает мое либидо.

— Эээ, прошу прощения, — пробормотала она, притворно отстраняясь от меня. — Я спросила, почему некоторым людям в этом доме можно уходить, а другим нет?

— Потому что некоторые люди в этом доме — гости, которые могут приходить и уходить, когда им заблагорассудится.

Она хнычет, когда я поднимаю ее ногу, толкая свои бедра вперед так, что моя набухшая головка члена проходит взад и вперед по ее киске.

— Адриан...

— А другие люди, — прорычал я, потянувшись, чтобы подразнить ее клитор, когда я прижимаю головку к ее