Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Спасибо, но я сам. Отрапортую, мол, виноват, не доглядел!

Женька хохочет:

– А он тебе – упал-отжался, бестолочь!

– О май гад… . Прям, как мой, – невесело усмехаюсь. – Но знаешь, я бы всë отдал, чтобы ещё раз это услышать.

То ли недосып, то ли до конца не затянулось – пришлось остановиться и отвернуться, чтобы не показать свою секундную слабость. Но тут же, развернувшись с улыбкой на лице, я беру растерянную Женьку за руку:

– Пошли сдаваться, мой красивый Джеки Чан! А то вздремнуть ещё охота, потому что тренер вечером заставит делать то же самое.

Невесело смеюсь, представляя этот марафон отжиманий.

– Знаешь, я тут подумала…. Может, правда… нафиг мне этот ваш кикбоксинг? Пфф… Я же Джеки Чан! И, вообще, у меня чëрный пояс по… по кулинарии.

Женька реально смешная.

– Можешь убить одной котлетой?

От моих предположений, она кричит чайкой:

– Котлетой и борщом, похожим на капустную солянку! О, Боже… .

Она хохочет и я вместе с ней.

Глава 27. Иванов

Когда я пришёл домой, отец уже вернулся. В коридоре лежит его рюкзак, а сам он дрыхнет в спальне. Будить не стал.

В душе простоял полчаса, пытаясь смыть сомнения. Люблю ли я Морошку настолько, чтобы бороться за неё, и вновь, добровольно вычеркнуть из жизни друга?

Люблю ли вообще?

Ревную точно!

Аж зубы сводит.

Еле сдержался, чтоб не врезать Барсуку за слова о поцелуе с Женькой. Накрыло, как представил. И откуда взялась к нему эта нежность в её глазах? Та нежность, с которой мама всегда смотрит на отца.

Что там за поцелуй был у них такой, от которого Женька внезапно поплыла?

Поцелуй с подвыподвертом?

Поцелуй с сальто или с подсечкой?

С чем?

Любит он еë по-настоящему… А я что, так не могу?! Я всё могу: и врезать и любить! Причём сильно.

Игрок….

Да, что он знает обо мне, если я сам о себе нифига не знаю?!

Лежа на диване, я пялился на фото в профиле Морошки, пока не уснул.

От внезапного грохота открываю глаза.

Споткнувшись о мой рюкзак, ураган по имени Кир влетает в комнату:

– Лёша, папа плиехал!

– Я знаю… . Который час?

– Уже ночь.

Протоптав пару кругов, малой выбегает из комнаты, а я смотрю на экран телефона. Вот чëрт, я проспал на тренировку.

И от Барсука пропущенный, минут десять назад.

– Привет, чемпион! – батя появляется в дверях и не заходит. – Почему меня не разбудил?

– У меня к тебе тот же вопрос, бать. На тренировку, похоже, не успею. Проспал.

Встаю, разгоняя ладонями с лица дремоту. Улыбаясь во все тридцать два, я подхожу у отцу и обнимаю его, хлопаю по спине.

Соскучился.

– Ладно, сегодня простительно, – он отстраняется. – Как дела, как в школе?

– Нормально. Как всегда. Я, кстати, с Максом помирился.

– О! Это отличная новость, – отец одобрительно касается моего плеча. – Пошли, мама там ужин приготовила. Праздничный.

– Я сейчас. Максу перезвоню – предупрежу, что не приду на тренировку.

– Давай, только не долго.

Отец уходит на кухню, а я перезваниваю.

Барсук сразу отвечает:

– Скажи тренеру, что я бегу. Проспал, пипец.

Его голос запыханный. Видно правда, бежит.

– Так я тоже, – усмехаюсь. – Только я не бегу. Батя приехал. Я решил, что это отличный повод сегодня пропустить.

– Везёт. Женькин тоже приехал. Ладно. Я, может, на вашей волне к мамульке на обратном забегу. Всё, давай! Скажу, ты приболел.

– Спасибо.

Я, правда, приболел. Только, похоже, душой. Нет аппетита, и настроения тоже.

– Мама старалась. Ешь.

Батя бросает на меня недовольный взгляд, когда зависаю.

– Ем, – жую, а у самого мысли где-то далеко.

Лерку зачем-то вспоминаю. Еë слова про то, что любит. Может, всë-таки есть за что? Может, я не совсем дерьмо?

Родители о чём-то говорят, смеются, но я не понимаю о чëм. Кир тоже заливается. Батя, наверное, опять принёс с учений очередную байку о новобранцах.

– Лëшик, ты какой-то бледный.

Мама тянет руку к моему лбу.

Насупившись, чувствую её горячую ладонь.

– Температуры нет, а выглядишь как-будто заболеваешь.

Заболеваю, мам. Очень.

Смазываю хлебом с тарелки остатки томатного соуса и кусок кладу в рот. Жую и отстранено рисую взглядом на стенах, на лицах Кира и родителей.

Вот!

Опять этот взгляд.

Ловлю это мгновение – особые родительские гляделки, от которых во мне тут же всплывают воспоминания о Морошке. Они больно кромсают сердце на слайсы и запекают их под палящим солнцем.

Отвожу взгляд, и глубоко вздыхаю.

Все вокруг счастливы, а мне впервые чего-то не хватает. Или кого-то… .

– Спасибо! Было очень вкусно, мам.

– На здоровье, сынок. Поставь, пожалуйста, чайник.

С тëплой улыбкой на лице просит мама, а на лице отца взгляд дознавателя. Кивнув маме, я встаю из-за стола и перед тем, как вымыть тарелку, включаю чайник. Кир будто знает, чего я хочу. Он отвлекает родителей дурацкими вопросами, и я, воспользовавшись моментом, ухожу в свою комнату.

Написать?

Не написать?

Сижу с телефоном в руках и напряжённо пялюсь на экран.

«Я просто спрошу, как дела и больше ничего» – убеждаю себя, что должен написать. Провожу пальцем по экрану, тыкаю на мессенджер, ищу контакт Лерона.

Она стёрла всю нашу переписку!

Стëрла эпизод моей жизни, частичку меня.

Вот коза вредная!

Обычно, после ссор, еë гонора хватает на пару часов. Потом она извиняется, подлизывается, закидывает меня хвалебными одами и стикерами из сердечек. И я сдаюсь.

А тут ничего.

Пустота.

Не то, чтобы я хотел помириться – нет. Просто для успокоения хочу ещё раз услышать, что меня хоть кто-то любит. Мне надо знать, что со мной всë в порядке. Но в итоге не пишу. Опасаюсь, что опять заманит в свои сети – не размотаешься.

К чёрту её!

Это же очевидно – мне просто не хватает элементарной физики, обычной силы трения двух тел. А тело Лерона всегда было доступно.

Так, стоп!

Взъерошивая волосы, разгоняю мысли, как надоедливых вшей.

Пробежка – вот, что мне нужно! Загнать мысли в ноги, и уснуть без тех и других. Только этим и спасаюсь в последнее время.

Беру ключи, куртку и заглядываю на кухню.

– Лëшик, садись. Я налила тебе чай.

Мама ставит кружки на стол. В моей уже