Давай попробуем вместе - Елена Гайворонская

– Вера…

– Да?

Я обнимаю их с сыном так крепко, как только умею. Будто боюсь, что кто-нибудь может их отнять.

– Мне очень жаль твоего друга… – тихо говорит Вера. – И его семью…

– Мне тоже.

– Что случилось? – серьезно спрашивает Мишка.

Мы запинаемся, отводя глаза.

– Кто-то умер?

– Да. Дядя Денис.

– Который принес мне машинку? – Губы мальчика огорченно вздрагивают.

Я перевожу разговор. Не могу допустить, чтобы в свои неполные семь он думал о таком.

И все-таки за ужином малыш на редкость молчалив, словно мучительно обдумывает какую-то важную и сложную для него проблему. Вера предлагает ему конфету, а он вдруг произносит невпопад:

– Пап, а какая она, смерть?

В мой позвоночник вонзаются тысячи крохотных морозных игл.

– Миша, включи телевизор, там сейчас начнется «Спокойной ночи, малыши», – быстро произносит Вера. Ее лицо нервно подергивается.

Мишка щелкает пультом, и мы облегченно выдыхаем при виде потрепанного игрушечного зайца Степашки, вещающего тонким голоском о пользе ежевечерней чистки зубов.

– Видишь, – неестественно бодрым голосом продолжает Вера. – А ты зубы чистить не любишь. Вот выпадут – будешь шамкать, как старичок. Дети станут смеяться. И нечем орехи будет грызть.

– У меня пока молочные, пусть выпадают, – со знанием дела возражает Мишка. – Новые вырастут. Коренные. Сама же говорила.

– Изо рта будет пахнуть. – Поймав растерянный Верин взгляд, я вмешиваюсь в педагогический процесс. – Девочкам, между прочим, это не нравится.

– Так бы сразу и объяснили, – бурчит Мишка. – А то болтаете разные глупости…

Уже укладываясь спать, Мишка подставляет пухлую щеку для поцелуя и снова огорошивает меня тихим шепотом:

– А дети умирают?

Я вздрагиваю, словно некто невидимый полоснул меня плетью по оголившимся нервам.

Похороненные было в памяти жуткие видения вдруг воскресают в мозгу с неожиданной четкостью…

– Ты не умрешь, – укутываю его в пуховый кокон одеяла. – Здесь никто не собирается умирать. Обещаю: мы все вместе будем жить долго и счастливо…

В эту ночь мы занимаемся любовью, словно в первый или последний раз: безумно, жадно, неистово. Кощунство ли это или же, напротив, яростное утверждение торжества нелегкого, порой несправедливого, иногда – невыносимого, но все же бесконечно сладостного бытия над зияющей пустотой или, быть может, черной дырой, а возможно, светящимся тоннелем… Кто знает? Я – нет…

Вскоре Вера засыпает, обессиленная, доверчиво уткнувшись носиком в мое плечо… А я лежу, тупо созерцая театр теней на оконном занавесе. И мне кажется, что постепенно размытые отражения голых тополей приобретают волнистые очертания лысоватых сопок…

Вдруг скрипнула дверь. Я, вздрогнув, прирастаю к кровати, и передо мной молчаливой чередой проходят, исчезая за окном, Костик и Сайд, Василий и Гарик и Денис… Их лица странно торжественны, но я не могу разглядеть выражения их глаз… Замыкает шествие темноглазый Малик. Я хочу спросить, как он туда попал, хочу их окликнуть, но язык прилип к небу и губы не разомкнуть, словно в них накачали свинец… Он оборачивается ко мне и, улыбнувшись, делает рукой неопределенный жест: то ли прощания, то ли приглашения…

Вера, засопев, переворачивается на другой бок. Я вскакиваю, отряхиваясь от мимолетного дремотного видения. Сквозь несомкнутые занавески в комнату на кривеньких паучьих лучиках-ножках медленно вползает рассвет.