Гордая птичка Воробышек - Янина Логвин

Ого, вот теперь я понимаю, от кого Люков унаследовал характер. Мне самой становится холодно и неуютно от прозвучавших в чужой адрес слов.

Губы красотки испуганно дергаются, щеки бледнеют, и в отличие от моих — пунцово-красных и пылающих, приобретают такой же серый оттенок, как ее волосы.

— Роман Сергеевич, как вы только могли подумать такое про меня? Я не вернусь к Илье, — неуверенно лопочет девушка. — Вы же знаете, как я люблю Яшу! Я просто хотела составить компанию вам! Вы в последнее время неважно себя чувствуете — все эти визиты в клиники, дежурства врачей, посещения юристов, слишком утомляют и нервируют. Мой долг, как невесты Якова, всегда быть рядом! Я не виновата, что вместо заботы вы настроены видеть во мне лишь плохое…

— Ира, прекрати свой дешевый спич, я слышу его от тебя не впервые. Нормально я себя чувствую, последний раз повторяю! Любишь Якова — иди к нему. Вот кого тебе надо баловать вниманием и заботой, а здесь тебе делать нечего! Я хочу побыть с Евгенией и сыном наедине!

— Спасибо, — говорю я мужчине, когда девушка, гордо тряхнув подолом норки, удаляется в сторону дома, и поправляю очки. — Моя фамилия действительно Воробышек, Роман Сергеевич, так что в Илье вы не ошиблись.

Люков-старший устало выдыхает из груди облачко пара и проводит ладонью по лицу.

— Как знать, — произносит неопределенно себе под нос и тут же спрашивает, скосив на меня осторожный взгляд: — Надеюсь, Женя, ты не взяла в голову всю ту чушь, что наговорила девчонка? Ирина с Ильей когда-то были очень близки, но все давно в прошлом. Не знаю, упоминал ли тебе об их отношениях Илья, но сейчас Ирина с Яковом, так что не стоит слишком остро переживать по этому поводу.

Значит, я оказалась права, женская интуиция не подвела, и Люкова с этой девицей действительно связывали чувства. Но если так, если между ними все было серьезно, я бы не была на месте отца так уверена в устойчивости сегодняшних отношений его старшего сына. Будь я Ириной, близко зная сегодняшнего Илью, я бы однозначно предпочла его старшему брату. Совершенно точно.

Господи, о чем я думаю?

— Все хорошо, не переживайте, Роман Сергеевич. Прошлая жизнь Ильи меня не касается, а обидные слова я как-нибудь переживу. Не маленькая.

Мы вместе поворачиваемся к манежу и смотрим, как к хозяину дома тренер подводит гнедого Ахилла и осторожно знакомит, позволив дать коню гостинец и потрепать по холке. Мужчина доволен подарком, он останавливает проезд и просит передать лошадь конюху, после чего отмашкой дает команду увести Филомену и Икара. Сантьяго вновь подбегает к нам, и я уже смело даю жеребенку с руки еще один кусочек сахара. Смотрю, как он смешно взбрыкивает ногами, погнавшись за матерью.

Когда из ворот показывается Илья — манеж пуст и тих. Он выезжает в него спокойным шагом, аккуратно правит рукой великолепного коня — высокого, вороного, с белым носком на левой ноге и длинной шелковой гривой, и я так и ахаю от зрелищности этой картины. Вмиг дорисовываю в своем воображении Люкову рыцарские латы, вымпел и копье, и встречаю своего средневекового рыцаря радостным взмахом руки.

— Валдай, — произносит мужчина рядом со мной. — Красавец-жеребец. Потомок самого Эклипса Бабочки, любимого коня шейха Абдаллы аль-Хабтура. Пять лет назад он стоил мне немалых денег на торгах в Дубай, сейчас же его цена как минимум возросла вдвое. Надежда моей конюшни. Я подарил его Илье, когда он только вернулся из Китая и не желал знать меня, а затем отнял. Из-за никчемной прихоти лишил сына единственной привязанности.

— Зачем? — изумленно спрашиваю я, удивляясь внезапно сказанному едва знакомым мне человеком откровению.

— Ревность и бессилие, замешанные на эгоизме и упрямстве, страшные чувства, девочка. Не дай тебе Бог испытать их на себе.

Мне не совсем понятно, что хочет сказать своим странным признанием отец Ильи, зачем он мне все это говорит, и я только неловко пожимаю плечом и отворачиваюсь. Прижимаю к щекам шарф, взятый в кулаки. Долго стою с ним бок о бок, глядя, как умело Люков ведет красавца коня по кругу — пробуя аллюры, переходя с шага на рысь и на иноходь, выполняя повороты и незнакомые мне фигуры, — нескромно любуясь гибкой посадкой всадника. Когда Илья пускает жеребца по кругу в резвый галоп, бросив на меня колючий взгляд, седоволосый хозяин поместья, кашлянув в кулак, вдруг неожиданно спрашивает, потуже запахнув на груди куртку:

— Ты видела когда-нибудь белую канадскую ель, Женя? В китайских фонариках и гирляндах горящих драконов? С вложенными в сладости предсказаниями судьбы?

— Что? — на миг отвлекаюсь я от манежа, но услышав вопрос, улыбаюсь. — Нет. Но представить картину могу. Эдакая замечательная новогодняя композиция в восточном стиле.

— Я ни разу в жизни не провел старый год и не встретил новый со своим младшим сыном. Женя, — рука Люкова-старшего внезапно находит мою ладонь и крепко сжимает пальцы, — пожалуйста, подари мне такую возможность. Чего тебе стоит, девочка? Для меня это очень важно.

Пальцы мужчины сухи и холодны, совсем не такие горячие, как у Ильи, губы нервно поджаты, и мне тут же хочется избавиться от непрошеного прикосновения, отойдя подальше.

— Женя, я знаю, он тебя послушает, я все же отец, хоть и не самый лучший. Проси у меня что хочешь! Я многое могу сделать для тебя. Хочешь, ты уже через час будешь щеголять в шубе из соболя на зависть Ирине? Я готов быть очень щедрым, Женя!

Господи, что он такое говорит? Что вообще происходит?! Я не понимаю, но чувствую неприятность момента и, несмотря на не то мольбу, не то требование в темных глазах отца Ильи, отвожу взгляд, не желая, чтобы его сын что-либо заметил.

— Пожалуйста, отпустите меня, — твердо прошу мужчину, когда его хватка становится слишком уж настойчивой, а мои пальцы немеют от боли. — Роман Сергеевич, простите, но вы говорите гадость. Мне неприятно это слышать.

Он неохотно забирает руку и отступает. Говорит коротко, словно действительно устыдившись внезапного порыва:

— Забудь, Женя.

Вновь сутулит-плечи, вдруг закуривает и добавляет негромко через минуту молчания, заставив меня взглянуть на его сникший острый профиль и дрогнувшую в пальцах сигарету:

— Это ты меня прости, девочка, я вновь забылся.

Мне ужасно неловко. Неприглядные обстоятельства чужой жизни, так внезапно проглянувшие из-за благополучного фасада, застают меня врасплох и вызывают новый прилив крови к румяным и без того щекам. Не знаю, что я могу сделать для мужчины. То, что он предлагает, низко и фальшиво. Да и не в моей это власти, по своей прихоти что-либо указывать Люкову. Здесь хозяин дома явно переоценил мое влияние на его сына. Но тоска во взгляде отца и вспыхнувшая было надежда не дают мне покоя и заставляют сбивчиво объясниться:

— Я не знаю, что произошло между вами с Ильей, Роман Сергеевич, это не мое дело, но не думаю, что он послушает меня. Правда. Даже если бы я захотела. Он очень самостоятельный человек, вы должны это понимать.