Хризолит и Бирюза - Мария Озера

class="p1">Когда он убедился, что я твёрдо стою на ногах, то подошёл к Агнесс и обменялся с ней парой коротких фраз. Я не расслышала их из-за нарастающего гула в ушах — слова растаяли, словно утонули в чужом пространстве. Всё, что я видела, — это как княжна, чуть склонив голову, уже улыбалась Лоренцу, глядя на него снизу вверх тем самым наивным, преданным взглядом, в котором читалась вся её скрытая тоска.

И в тот момент я поняла: вот оно, объяснение её холодной настороженности ко мне и откровенной провокации.

Агнесс была влюблена в него.

Для Лоренца же она оставалась лишь младшей сестрой, девочкой, которую хотелось защитить, но не женщиной, в которой можно было бы увидеть спутницу. Этот невидимый разрыв между их восприятием был почти болезненным. Я ясно уловила, как внутри неё что-то рвалось на части. Для неё я была не просто чужачкой — я становилась угрозой, теневым соперником, способным разрушить её хрупкие, несбыточные мечты.

Может, вопросы о Ниваре были праздным интересом? Может, она хотела не меня задеть, а доказать ему свою взрослость, значимость?

Лоренц, казалось, не замечал тонких всполохов напряжения. Его янтарные глаза оставались чистыми, без тени предвзятости или догадки. Он обнял её за плечи, по-братски, и легко поцеловал в щёку. Девушка вздрогнула, словно от удара током, и снова вспыхнула румянцем, выдавая всё то, что пыталась скрыть за холодной маской.

У меня невольно сорвался тихий смешок — горький и чуть насмешливый. Я отвела взгляд и открыла дверь в коридор, оставляя их за спиной.

Глава XXIII

Этот бал должен был стать для Агнесс Гарибальди началом новой жизни — блестящей, но, как подсказывало мне сердце, вовсе не безоблачной. Перед ней стояла трудная задача: явить себя обществу в новом свете, заслужить признание высших кругов, а в итоге — возглавить империю. Но сколько испытаний еще предстояло пройти, сколько подводных камней таилось впереди — этого не мог предугадать никто. Множество глаз, жадных до чужих ошибок, не оставят ей права на малейшую слабость. Несколько дней спустя приготовления к балу были завершены; оставалось лишь дождаться самого вечера.

А что она знает о той жизни, в которую должна будет вступить? Сумеем ли мы с Винтерхальтерами быть рядом в её тяжкие минуты? Ведь рядом с ними, а тем более с Императором, вставшим во главе державы в зрелом возрасте, Агнесс выглядела почти ребенком. Не пробудятся ли в ней внезапно детские капризы, способные превратить её в избалованную девочку, не приспособленную к жизни при дворе? Не покажется ли ей тягостным общество людей, чуждых её мыслям и убеждениям? Сможет ли она подняться до их уровня? И не станет ли ей мучительно одиноко среди блеска и золота?

— Как вам платье, госпожа Хаас? — раздался рядом робкий, но уважительный голос.

Швея вырвала меня из задумчивости. Я очнулась и вспомнила: стою перед высоким зеркалом в ателье, примеряю платье для предстоящего вечера. Вновь мой выбор пал на белый шелк — мягкий, струящийся по телу, подчеркивающий только самое необходимое. Тонкая талия резко выделялась в корсете, придавая мне форму песочных часов, а туго стянутый лиф словно уговаривал меня поверить, что у меня есть, чем бросить вызов этому миру.

Я чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в то, как ткань ловит свет и отбрасывает его зыбкие отблески. В этот миг я ощущала себя не просто женщиной в вечернем наряде, но музой, готовой вдохновить художника или поэта на бессмертный шедевр. Зеркало отражало не только облик — оно безжалостно обнажало мои страхи, надежды, ожидания. Как я покажусь на балу? Что подумают обо мне? Чей взгляд задержится дольше прочих?

Тонкий шепот вновь вернул меня в реальность: швея осторожно поправила край платья, придавая ему совершенный изгиб.

— Это платье создано для вас, — сказала она с уверенной улыбкой.

Я ощутила, как в груди закипает странное чувство — смесь благоговения и тревоги, будто сама судьба, играя, коснулась меня невидимой рукой.

Собравшись с мыслями, я сделала шаг назад и развернулась, чтобы ещё раз увидеть себя со всех сторон. Каждое движение в зеркале убеждало меня: этот вечер станет особенным. В мозаике будущих событий платье казалось центральным фрагментом, символом моей готовности шагнуть в новую, ещё неизведанную жизнь.

Но помимо своего наряда я должна была забрать и платье для Агнесс — достойное принцессы. Царственный голубой оттенок, мягкая пышность юбки, узорчатая вышивка жемчугом — всё в нём дышало величием и молодостью. В таком наряде она затмит на балу не одну девицу: красота, соединённая с удобством, обещала ей не только блеск, но и лёгкость движений. Агнесс будет неотразима.

Поблагодарив швею за старание, я распорядились отправить платье для Агнесс прямиком в поместье Винтерхальтеров, а со своей коробкой решила пройтись пешком — воздух после долгих примерок казался особенно свежим.

Через пару кварталов меня насторожил шум у полицейского участка. Завернув за угол, я увидела, как несколько городовых в синей форме, с лицами каменными и суровыми, выводили мужчину и подталкивали его к чёрному фургону с решётками на окнах.

Толпа собралась плотная: лавочники в засаленных фартуках, дворня, женщины с корзинами. Одни тянули шеи, другие крестились, шепча молитвы. В воздухе чувствовалось то напряжённое любопытство, которое всегда сопровождает большие аресты: страх и жажда зрелища слились воедино.

Я замедлила шаг. Что-то в происходящем не давало мне покоя. Для простого вора или бродяги — слишком много внимания. Пересилив смущение, я приблизилась и спросила у ближайшего городового, стоявшего на краю толпы:

— Простите… кто этот человек?

Он окинул меня долгим взглядом, будто хотел убедиться, что перед ним не праздная девка, а особа приличная. Лишь после этого, понизив голос, сказал:

— Соучастник цареубийцы… из театра.

Слова ударили, как плеть. В одно мгновение у меня похолодели пальцы, сердце забилось с болезненной частотой, а по спине пробежал ледяной озноб. В памяти вспыхнул тот страшный день, когда держава лишилась своего монарха. Убийство императора — это не преступление, это кощунство против самой идеи власти, против устоев мира.

Я перевела взгляд на арестанта. Щуплый, сутулый, в рабочей блузе с распоротым рукавом, он казался почти жалким. И всё же именно ему приписывалась роль пособника в величайшем злодеянии нашего времени. Женщина рядом со мной судорожно перекрестилась и зашептала: «Род, спаси и сохрани…»

— А куда его везут? — мой голос дрогнул.

— Пока на каторгу, — ответил городовой ещё тише, будто боялся, что стены услышат. — А там… скорее всего, петля.

Толпа загудела, кто-то выкрикнул: «Так ему и надо!», кто-то