После развода. Осталась лишь ненависть - Алиса Верди

— Я не знаю, что сказать, — тихо говорит он. — Все, что бы ни сказал — будет звучать сейчас нелепо.

Он сглатывает, и я впервые вижу, как у него дрожат ресницы, и моргает он слишком быстро.

— Я не прошу тебя забыть, — говорит он. — И не прошу простить сегодня. Я вообще не знаю, имею ли право что-то просить.

Он выглядит уставшим. По-настоящему.

— Но я не уйду, — продолжает он. — Даже если ты будешь злиться. Даже если будешь выгонять. Даже если мне придется каждый день доказывать, что я больше не тот идиот.

У меня сжимается горло.

Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание.

Он медленно проводит большим пальцем по моей щеке.

Снова прижимает меня к себе.

И держит. Молча, крепко, сильно.

А я вдруг понимаю, что устала.

Не от него, а от войны.

Пять лет злости. Пять лет обид. Пять лет разговоров, которые я вела в своей голове.

Я выскальзываю из его рук и отступаю на шаг.

Горан сразу напрягается. Как будто боится, что я сейчас уйду.

А я просто смотрю на него.

Вот он — живой, настоящий.

Не тот бездушный монстр, которого я ненавидела все это время. И не тот недоступный идеал, которого я себе придумала в юности.

Просто мужик, который наломал дров.

И который стоит передо мной и не знает, как это чинить.

Уставший. Виноватый.

И все еще мой.

Господи…

Я столько раз представляла этот момент.

Что я скажу ему.

Как он будет просить.

Как я буду гордо молчать.

А сейчас я не гордая. И злорадства во мне совсем нет.

Мне больно. Ему больно.

И это уже не прошлое. Это происходит прямо сейчас.

Я думаю о Никите.

О том, как он сегодня смеялся с ним.

Как смотрел, как тянулся.

Я думаю о себе.

О той без памяти влюбленной девочке, которая боялась быть "недостаточной".

О беременной Яне, которая ехала в Москву с надеждой.

О женщине, которая ночами сидела с температурой у постели ребенка и делала вид, что ей не страшно.

Я справилась. Я научилась жить без него.

Научилась не ждать звонков.

Научилась не вздрагивать от мужских голосов в подъезде.

Научилась засыпать одна.

Я могу без него. Могу быть одна и дальше.

Но это не значит, что я хочу этого.

Я могу его оттолкнуть. Могу сказать "нет".

Только, если я это сделаю, это будет не потому, что не люблю, а потому что боюсь снова поверить.

Да, черт возьми.

Я все еще люблю его.

Не так, как раньше, нет. Это больше не та глупая и всепрощающая любовь "снизу вверх". Не слепое поклонение и обожание.

Теперь это как-то… по-взрослому. Теперь я понимаю, что он может ошибиться. И я могу.

Я изменилась, выросла, и мое чувство тоже изменилось.

Изменилось, но не прошло.

Я все еще люблю. Злая, обиженная, с кучей вопросов. Но люблю.

Я делаю вдох.

— Я не знаю, — говорю честно. — Я не знаю, смогу ли сразу сделать вид, что ничего не было.

Горан медленно кивает.

— И не надо, — отвечает он тихо.

Я смотрю на него. Провожу ладонью по лицу.

— Я не забуду, — продолжаю я. — И не сделаю вид, что все нормально. Мне нужно время.

— Хорошо, — отвечает он. — Сколько понадобится.

Я смотрю на него и понимаю, что не хочу, чтобы он снова ушел.

Не хочу.

— Ладно, — выдыхаю я. — Попробуем. Но только без вот этого вот твоего героизма. И без самодеятельности.

— Договорились, — кивает он, а на его губах появляется знакомая мне усмешка.

Я закатываю глаза.

— Не начинай.

Он тихо хмыкает.

— Но если ты еще раз вытворишь какую-то глупость…

Он почти улыбается.

— Не вытворю.

Из комнаты доносится сонное:

— Мам…

Мы оба оборачиваемся.

Я смотрю на Горана.

— Пойдем, — говорю.

Он кивает, и мы идем в комнату к нашему сыну.

Эпилог

Пять лет спустя

— Никита, если ты сейчас же не выйдешь, я уйду без тебя!

— Неправда! — доносится из комнаты. — Ты никогда не уходишь без меня!

Я закатываю глаза.

Он прав.

— У тебя три минуты! — кричу я в ответ.

Я оборачиваюсь.

Горан стоит у кофемашины, в рубашке, уже почти собранный на работу.

Телефон на столе, часы блестят на запястье.

Красивый серьезный мужик, который через сорок минут будет разносить кого-то на совещании.

— Он специально тянет время, — говорит он, не оборачиваясь.

— Знаю.

— Дай ему две.

— Я уже дала три!

— Тогда одну.

Я фыркаю.

— Ты его балуешь.

— Нет. Я стратегически распределяю ресурсы.

Я улыбаюсь, несмотря на спешку.

Никита вылетает из комнаты — высокий, длинноногий, уже совсем не тот малыш с горки. Волосы растрепаны, рюкзак наперекосяк.

— Я готов! — гордо заявляет он.

— Ты зубы чистил? — спрашиваю я.

Он зависает.

Горан медленно поднимает на него взгляд.

— Никита.

— Чистил! — слишком быстро отвечает он.

— Повтори.

Никита вздыхает и разворачивается обратно в ванную.

Я смотрю на Горана.

Он смотрит на меня.

И мы оба едва сдерживаем смех.

Пять лет назад я стояла в этой же кухне и думала, что если скажу "попробуем", то, возможно, совершаю самую большую глупость в жизни.

Оказалось — не глупость.

Нет, мы не стали идеальными. Это ведь не сказка.

Мы ругаемся. Иногда сильно. Иногда по-старому — он настаивает, я ерепенюсь. Иногда наоборот.

Потому что я — это я, а он — это он.

Горан не стал мягче. Да хрен там! Люди не меняются по мановению волшебной палочки.

Он по-прежнему давит, если считает нужным.

По-прежнему принимает решения быстро и жестко.

Разница в том, что теперь он сначала смотрит на меня.

И если я говорю "нет", он останавливается.

Бывает, что с трудом.

Иногда при этом скрипит зубами.

Но останавливается.

Илья больше не появлялся.

Однажды я спросила:

— Ты что с ним сделал?

Горан посмотрел на меня спокойно.

— Ничего незаконного.

— Он жив?

— Да.

— Здоров?

— Да.

Я кивнула.

Больше не спрашивала.

Мне и правда не нужно знать.

Мне достаточно того, что вопрос закрыт.

С его матерью сложнее.

Случился скандал. Горан был в ярости.

Когда она узнала, что