Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова

Хотя, конечно, я уже не такой злой, как прежде.

— Привет, папа, — тихо говорю я, зная, что он меня не слышит. Это каким-то образом придает мне силы, зная, что он не может ответить и сказать мне болезненные вещи. — Давно не виделись, не правда ли?

Я делаю глубокий вдох и вздыхаю, глядя на мемориальный камень, как он.

По прошествии нескольких секунд молчания поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Даже после всего этого времени мне тяжело смотреть ему в глаза. Думаю, его лицо будет меня преследовать всегда. Мой разум не может стереть из памяти его ненавистный взгляд и злобные нахмуренные брови. Наконец-то я заставляю себя встретиться с его уставшими глазами.

И уродливая, старая боль в моем сердце отступает.

Его ореховые глаза наполнены слезами, а руки крепко сжаты. Его пиджак выглажен, будто швачка отшила его специально для встречи со мной. Ботинки начищены. Часы закреплены на запястье.

Комок в горле разрастается, и неведомое чувство поглощает меня. Это не печаль и не облегчение, но и не злость или обида.

Мои слезы падают раньше, чем у него — он наконец пришел повидаться со мной.

Он молчит, и мне интересно, как долго он будет молчать. Мой отец никогда не был многословен. Зачем ему начинать сейчас? Я решаю, что скажу ему то, что держал в себе всю свою жизнь.

— Знаешь, ты был ужасным человеком. Не тем, у которой плохие дни или переживает трудные времена. Ты действительно был одним из самых плохих. Я не заслуживал того, что ты делал. То, что ты сказал. — Я делаю паузу, отводя взгляд от его пустого выражения лица и возвращаясь к полю цветов. — Даже если ты ненавидел меня…я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Вопреки всем жестоким побоям и эмоциональным издевательствам, я все равно искал твоего одобрения, твоей любви. Жаль только, что ты этого не видел.

Он вытирает глаза и встает. Уже идет?

Я сдерживаю эмоции и бездушно говорю:

— Ты даже не смог прийти, чтобы похоронить меня, черт возьми? Зачем ты сейчас? Зачем! — Я кричу и падаю на колени, ударяя кулаками по земле. — И ты ничего не хочешь мне сказать?

Мой отец останавливается, словно услышав голос в шуме ветра, и поворачивает голову назад, глядя на камень. Я замираю, ловлю себя на том, что жду, затаив дыхание, желая. Желая, чтобы он сказал…

— Я знаю, что они тебе сейчас не нужны, — он достает из-под пальто блокнот для рисования и свежий набор акриловых красок, кладет их рядом с камнем. — Но теперь я вижу…как я ошибался. Каким жестоким я был. — Глаза моего отца сужаются от боли, а губы дрожат.

Мои глаза расширяются, когда пальцы погружаются в землю. Он больше ничего не говорит. Через несколько минут возвращается на тропу и уходит. Я смотрю на блокнот и краски, слезы капают из моего подбородка.

Почему мне пришлось умереть, чтобы он наконец принял меня таким, каким я являюсь?

Шаги на гравийной дорожке становятся более близкими, а теплая рука нежно ложится мне на спину.

— Он искупил свою вину? — спрашивает Офелия нерешительно. Я смотрю на нее и вытираю слезы из глаз.

— По-своему.

Глава 39

Офелия

Сегодня вечером Лэнстон улыбается ярче. Я не рассказываю ему о тайном письме, которое оставила в «Убежище Невер», пока он разговаривал с отцом. Он не предназначался ему, но я надеюсь, что человек, для которого я его писала, когда-нибудь его найдет.

Поменялась сама энергетика воздуха. Вселенная толкает нас до конца. Сегодня та же ночь. Я чувствую это своим костным мозгом.

Небольшой оркестр играет веселую мелодию на углу, где мост пересекает мою улицу. Мы останавливаемся и слушаем некоторое время, улыбаясь и хлопая в ладоши в такт музыке. Когда они устают, то забирают свои инструменты и уходят.

— Чувствуешь? — спрашивает Лэнстон, его удивительная улыбка делает его еще более красивым, чем я когда-либо видела. Его высокие скулы румянеют, и усталость больше не щемит его душу.

Я переплетаю свои пальцы из него и прижимаюсь щекой к его плечу.

— Это словно мягкий ветер, манящий меня. Ты пойдешь со мной, не правда ли? — спрашиваю я, хотя знаю, что он уйдет. Но меня все равно охватывает волна волнения.

Лэнстон открывает дверь моего оперного театра и становится на колено, прижимая поцелуй к тыльной стороне моей ладони и глядя на меня, как прекрасный принц.

— Я буду любить тебя, пока не погаснут звезды. Я пойду за тобой в самую темную ночь, — говорит он, мило поднимая губы. Мои щеки теплеют.

— Такой поэт, — дерзко говорю я.

— А ты — источник вдохновения.

Я смеюсь, когда он подхватывает меня на руки и несет через занавес моего оперного театра. Он хихикает; звук отражается во мне.

— Ты думаешь, мы будем смеяться так вечно? — спрашиваю я.

Он поднимает бровь, словно серьезно обдумывая это.

— Я не вижу, как мы могли бы этого не сделать. Я слишком забавный, а тебе очень легко угодить.

Мы смеемся, пока он не выходит на сцену и не ставит меня на место. Все так же, как было, когда мы уехали. Стропила все еще пылены, лунный свет просачивается сквозь них, как шелковые нити из бисера. Растения делают пространство наполненным и зеленым. Меня охватывает печаль; мне хочется, чтобы они обрели новую жизнь. Я знаю, что они кажутся мне живыми, но по ту сторону жизни они, должно быть, мертвы и плачут.

Лэнстон запрыгивает рядом со мной на сцену и вручает мне танцевальную ленту. Она длинная и лиловая, такого же цвета, как мои волосы. На кончиках моих губ появляется улыбка, когда я вручаю ему бейсбольную кепку, купленную для него на нашей последней остановке.

— Ты слишком заботлива, даже для своего блага, — говорит Лэнстон, и его брови хмурятся от нежности. Он одевает ее, позволяя кончикам пальцев скользить по ободку.

— А ты слишком волшебный, — отвечаю я.

Улыбка Лэнстона разбивает мне сердце. Никто не смотрит на меня так, как он.

Он протягивает мне свою руку, теплую и сияющую жизнью под лучами лунного света. Вселенная решила осветить нас бледно-голубым светом, прощание слишком яркое и грустное даже для нас, призраков. Наши руки встречаются, наше дыхание ускоряется в унисон, когда мы чувствуем порыв ветра, земли, всего, что когда-либо существовало и занимало место под звездами.

Лэнстон сначала смеется, по его лицу текут слезы. Тогда я взрываюсь смехом, потому что…ну,