Все страсти мегаполиса - Анна Берсенева

Но о Германе думать было не нужно.

– Ужасно себя чувствую! – пробормотал Лавр. – Пошел надысь в сортир, так чуть в толчок не провалился: сознание утратил.

– Давай я тебе молока согрею, – предложила Соня.

– Сейчас Игорек придет, он все сделает, – слабо махнул рукой Лавр. – Женщины не умеют. Но это уже все равно, – все так же мрачно добавил он.

До прихода Игорька Лавр все-таки попросил Соню согреть воды, чтобы растворить лекарство. Пока она поила его вонючим теплым раствором, он рассказывал, что переживает крушение всех планов, потому что в таком состоянии, конечно, не может лететь в ледяную стужу, а значит, выставка накрывается медным тазом, а вместе с ней и перспективы, в том числе финансовые, которые она должна была принести.

– Почему? – не поняла Соня.

– Потому что не будет ее, выставки, – как слабоумной, разъяснил ей Лавр.

– Почему не будет? Без тебя, что ли, картины не развесят?

– Да кто их туда привезет, картины! – воскликнул Лавр. Он тут же закашлялся, а когда откашлялся, то сердито сказал: – Сонка, ты все-таки идиотка, как все бабы. Ну как их можно развесить, если они здесь, в Москве, а выставочный зал там, в Анадыре?

– Это далеко, да? – сочувственно поинтересовалась Соня. – Сколько километров?

– Не замерял! – рявкнул Лавр. – Лететь восемь часов. Если еще аэропорт примет. Там, говорят, вторую неделю метель.

Соня собралась уходить – не хотела мешать Игорьку, который уже позвонил и сообщил, что летит к Лаврушеньке на крыльях любви.

Но тут Лавр задумчиво посмотрел на нее и сказал:

– Слушай, Сонка... А ты не могла бы мои картинки в Анадырь забросить? По-моему, вполне могла бы! – Эта неожиданно пришедшая идея так ему понравилась, что он сел в постели и произнес патетическим, но вполне искренним тоном: – Умоляю, сделай это для меня! Ты же так и так не знаешь, куда себя девать. Не все ли равно, где дурью маяться? Ну что б тебе не слетать?

Вообще-то он был прав... Соня действительно не знала, куда себя девать, и ей действительно было все равно, в каком месте земного шара сомневаться в собственном существовании. Так почему бы не выручить Лавра? И где, кстати, этот Анадырь? Судя по названию, где-нибудь в Средней Азии.

– Решено, Сонка, – заявил Лавр. – Завтра летишь на Чукотку.

– Куда? – вздрогнула она. И воскликнула: – Куда я лечу?!

– На Чукотку, – удивленно повторил он. – А чего ты так испугалась? Там, между прочим, теперь полная цивилизация. Отель, говорят, такой отгрохали – что твоя Америка. Ну, ясное дело, денег-то в эту Чукотку немеряно влили. Но вот в Питер, например, тоже бабки гонят эшелонами, а толку чуть.

Рассуждений о сравнительном достоинстве строительства в Петербурге и в Анадыре Соня уже не слушала. Само слово «Чукотка» так ошеломило ее, что она не могла произнести ни звука. Это слово билось у нее в голове целый месяц, отдавалось в сердце так мучительно, что она почти возненавидела и это название, и сам этот ни в чем не повинный полуостров... Странно только, что она не знала, как называется его столица.

«Я не могу! – панически метнулось вдруг у нее в голове. – Я... Не надо мне этого! Он сам сказал, что не хочет, чтобы я с ним была, то есть он не сказал, но это неважно, он все сделал так, чтобы я это поняла... Я не поеду!»

Но одновременно с этой смятенной мыслью Соня услышала собственный голос. И этот голос спрашивал Лавра, когда самолет и как она полетит по его билету.