Все страсти мегаполиса - Анна Берсенева

На торцах некоторых домов были укреплены большие панно с фотографиями, тоже не случайными, а сделанными стильно и профессионально.

«Умкя», – прочитала Соня подпись под фотографией, на которой был снят белый медведь.

– Это по-чукотски, – сказал один из встретивших ее мужчин, по имени Тимофей. – «Умка» – белый медведь, значит.

– Я думала, его только в мультике так звали, – улыбнулась Соня.

На других панно были фотографии кита, полярного суслика, который назывался ласково и смешно – евражка, и круглоголовой нерпы – она в самом деле, как рассказывала Таня, смотрела с любопытством, даже на снимке.

Отель, о котором говорил Лавр, действительно производил ошеломляющее впечатление. Соня не очень-то разбиралась в отелях, но все-таки не предполагала, что где-то на краю света их строят так, словно в гости массово ожидаются миллионеры. Понять эту Чукотку было невозможно!

Во всяком случае, Лавра явно ожидали с почестями: номер, в который вместо него поселили Соню, показался ей даже слишком респектабельным. Непонятно было, кому может понадобиться такое количество шкафов, которое она здесь обнаружила. Год напролет в гостинице жить, что ли? Но и в этом случае шкафов как-то многовато.

Пока она разглядывала шкафы, светлые часы чукотского дня закончились. За окном стемнело, снова загудел утихший было ветер. И тоска снова взяла ее за сердце беспощадной рукою... Да Соня и не хотела от тоски никакой пощады.

Не было его, совсем не было! От того, что она приблизилась к Герману географически, ничего не изменилось. Он словно бы не давал ей внутреннего знака каких бы то ни было перемен. И в таком случае не все ли равно, сколько километров их разделяет?

Телефон пронзительно зазвонил на тумбочке у кровати; Соня вздрогнула.

Но звонил просто Тимофей.

– Ты же с дороги голодная, – сказал он. – Спустись в ресторан, пообедай. Платить не надо, они там знают, что к чему, ты только чеки подписывай.

Есть совсем не хотелось. Собственный сердечный мир снова стал сильнее, чем мир внешний, даже такой необычный, как здесь. И от такого перевеса сердца над разумом жизнь опять показалась Соне неподъемной.

Но в таком состоянии как раз и было проще действовать по чьему-нибудь постороннему плану. Соня переоделась из джинсов и свитера в единственное захваченное с собою платье и спустилась на первый этаж.

В холле у входа в ресторан уже стояла украшенная елка. Чукчанка в гостиничной униформе обрызгивала ее золотым спреем.

«Новый год, – вспомнила Соня. – Послезавтра Новый год. То есть здесь, получается, не послезавтра, а завтра уже».

Чукотское время на восемь часов обгоняло московское. И странно было жить не в настоящем, а в будущем времени. Какое-то вечное завтра, от которого сдвигается сознание.

В ресторанном зале стоял полумрак, подмигивали лампочки в новогодних гирляндах, которыми он был украшен. Соня никогда не обедала одна в дорогих ресторанах. И ощущение общей нереальности происходящего усиливалось от этого в ее сознании.

Выбирать еду она не стала – попросила принести что-нибудь чукотское. Это оказалась оленина с брусникой.

Тьма и ветер за окном отделяли Соню от всего мира. Не представлялось возможным выйти из теплого покоя, в котором она оказалась. И зачем выходить, куда? Однообразный гул метели убеждал, что никуда выходить не надо. Может, для того и едут люди на Чукотку? Чтобы понять: вот это место, на которое ты попал, и есть твое единственное место в жизни. Дальше ехать некуда – край света.

И на краю света Соня была одна. Возразить против этой непреложности ей было нечего.