Кольцо - Мэри Каммингс

Наверное, следовало сейчас как-то извиниться перед Ником, но Нэнси просто не могла — ее буквально трясло от приступов дикого, неудержимого хохота. На глазах вы­ступили слезы, внутри уже все болело — но остановиться, а тем более сказать что-либо она была не в силах. Стоило ей вспомнить про красную блузку, как все попытки взять себя в руки и успокоиться шли насмарку.

— Ты чего? — услышала она над головой. Ник неуве­ренно потряс ее за плечо. — Ты плачешь?!

Нэнси замотала головой. Ей стало еще смешнее, и она попыталась сказать — а вместо этого всхлипнула:

— Но, Ники-и-и!.. — содрогнулась в новом приступе хо­хота и с трудом продолжила: — О господи, Ник, — ну как ты мог связаться с такой дурой?! «Красная блузка»!..

— Да ну ее! Ты что, смеешься?

Нэнси почувствовала, как он вытаскивает ее из крес­ла — легко, словно она вообще ничего не весит, — и подняла залитое слезами лицо.

— Ну ты чего?! — Ник явно не знал, как вести себя с женщиной, которая истерически хохочет в столь неподходящий момент. Наконец, найдя универсальное решение, со словами: — Иди-ка сюда! — он прижал Нэнси к груди.

От него почему-то слегка пахло табаком (он же вроде не курит?), и было очень уютно стоять так, ни о чем не думая. Постепенно тело Нэнси перестало вздрагивать от новых приступов смеха, но она не торопилась высвобождаться.

Ник потерся лицом об ее волосы — Нэнси почувство­вала теплое дыхание и подняла голову. Ей показалось, что вид у него несколько смущенный.

— Да ну ее, — повторил он. — Я с самого начала чув­ствовал, что с ней проблем не оберешься.

— Ну так и не связывался бы... — буркнула Нэнси.

— Да... вышло так. Я у ее родственников гостил, ну, и, словом... — и, будто оправдываясь, добавил: — Ты не счи­тай ее такой уж молоденькой и невинной — она два раза замужем успела уже побывать...

— Правда? — безразлично переспросила Нэнси, ото­двигаясь. Тот короткий момент близости, когда она сто­яла, забыв обо всем, кроме тепла и радости его прикос­новения, закончился.

— А собака куда делась? — спросил Ник.

— Она в спальне заперта. Эта... Стефи боялась.

Нэнси подошла к двери и выпустила Дарру. Та выле­тела и обрадованно бросилась к Нику, подпрыгнула, пытаясь лизнуть.

— Если не хочешь, чтобы она прыгала, скажи ей рез­ко: «Фу!» — она отстанет, — посоветовала Нэнси. — Обед заказывать?

— Да она мне не мешает. Подожди заказывать. Пой­дем, я тебе кое-что показать хочу. — Он привычно поло­жил руку ей на плечо и повернул ко входной двери.

В тот момент, когда Ник сказал лифтеру: «На стоян­ку!», она поняла, что речь идет о машине, о которой он говорил за ужином, — о машине, приличествующей «мис­сис Райан», — и не ошиблась.

Машина была и правда великолепна: новехонькое «вольво» красивого темно-зеленого цвета.

— Вот, — подвел он Нэнси поближе. — Это тебе! — До­стал из кармана брелок, и машина послушно подмигнула фарами.

Да, это не ее старенький фордик...

— Я знаю, что ты зеленый цвет любишь — специально выбирал, — начал объяснять Ник. — Сиденья кожаные, с шариками внутри, чтобы спина не уставала, кондиционер...

И без этого перечисления было понятно, что машина шикарная — такая шикарная, что к ней и притронуться боязно.

— ...скорость набирает мгновенно — ты и не заметишь...

Вот Алисии бы такая подошла в самый раз. Интерес­но — ей Ник дарил что-нибудь подобное? Или только дра­гоценности?

— Да, неплохой реквизит... для спектакля. — Нэнси сама не знала, что заставило ее сказать это, и пожалела о вырвавшихся словах, еще не успев договорить их.

Но было уже поздно. Лицо Ника мгновенно отверде­ло, от улыбки не осталось и следа. Он покачал головой.

— Не реквизит. Подарок. Тебе.

Сунул ей в руки брелок с ключами и, развернувшись, быстро направился к лифту.

Нэнси догнала его в тот момент, когда подъехала ка­бина. Молча, не глядя на нее, Ник шагнул внутрь и сделал лифтеру короткий жест «вверх!».

Она осторожно дотронулась до его руки.

— Извини... я не...

— Да ладно... — поморщился он, по-прежнему не глядя в ее сторону. Войдя в номер, бросил через плечо: — Зака­жи, пожалуйста, побыстрее обед. Мне через час обратно на работу, — и ушел к себе в спальню.

Нэнси осталась стоять посреди гостиной. Во рту было горько и противно, горло сжималось, хотелось побежать куда-то, стукнуть кулаком по стене — пусть будет больно, лишь бы избавиться от непонятного чувства обиды. На кого — на саму себя? Ну зачем было это говорить?! Просто так, назло?

И сейчас невозможно сделать вид, что все нормаль­но — и что не было сузившихся, словно от боли, глаз Ни­ка, и его обезоруживающего ответа: «Подарок. Тебе...», и усталого в лифте «да ладно...».

Она опустилась в кресло, машинально погладила подсунувшуюся собаку, но тут же вскочила, вспомнив про обед. Позвонила, сделала заказ, попросила привез­ти все как можно скорее. Глубоко вздохнула — и пошла мириться.

Ник сидел на кровати, спиной к двери; сброшенная рубашка небрежно валялась на покрывале. Наверняка он слышал, что открылась дверь, но не шевельнулся.

Нэнси подошла поближе и остановилась за его спи­ной.

— Ник, ну извини... правда, извини... я не хотела...

Ответа не последовало.

Тогда она влезла на кровать и придвинулась к нему вплотную. Положила ладонь на плечо.

— Ник...

Все так же не оборачиваясь, Ник усмехнулся — она уга­дала это по короткому резкому выдоху — и потянул ее к себе.

Нэнси неловко заерзала, пытаясь высвободить неудоб­но прижатый локоть, — Ник притиснул ее сильнее, обхватил обеими руками и буркнул:

— Не дергайся! Ну что ты все... как ежик... — взял ее руку, положил себе на шею, вздохнул и улыбнулся.

Она потянулась к нему и легонько поцеловала в щеку — как когда-то, давным-давно.

— Спасибо...

— Пожалуйста... Значит, машина тебе все-таки понра­вилась?

На самом деле Нэнси думала в тот момент не о маши­не, а о том, что он больше не сердится, — но решила ни­чего не объяснять, просто кивнула.

— Ну и ладно... Ты что, меня к этой дурочке приревно­вала?

Она не знала, что ответить. Да? Нет?

Конечно... неприятно. Неприятно было видеть, как Стефи обнимала его, словно имела на это право; непри­ятно было представлять их вместе. Неприятно... Но той единственной женщиной, при мысли о которой все у нее в душе сжималось от боли и обиды и от ревности, остава­лась ее мать, Алисия Хэнсфорд. И даже сейчас, лежа у Ника на коленях, Нэнси не могла забыть о ней, не мог­ла, хотя бы мельком, не подумать: «А ее он так же устраи­вал на коленях, и смотрел в глаза, и улыбался?! Так же?!»