Хафиз и султан - Самид Агаев

– И что же, ты теперь никогда не вернешься домой? Будешь здесь жить с басурманами?

– Насчет басурман полегче, – предупредила Лада.

– Что, товарища моего опасаешься? – спросил Егорка. – Не бойся, он мой друг. Если бы не он, я бы тебя не нашел.

– Товарищ твой здесь не при чем. Обзывая мусульман басурманами, ты меня обзываешь.

– Ты-то здесь при чем?

– Притом, что я мусульманка, я ислам приняла.

– Что! Зачем? – изумился Егорка.

– Затем, чтобы выжить, к мусульманкам лучше относятся. В Коране сказано: «Не женитесь на многобожницах, пока они не уверуют». Спроси у своего друга.

– Это так, – подал голос с балкона Али.

– Я собираюсь выйти здесь замуж, а на неверной никто не женится.

– А на басурманке женится?

– Женится.

– И все-таки полегче там, насчет басурман, – подал голос с балкона Али.

– Извини, друг, – крикнул Егорка. – Я думал, что ты не слышишь.

– Нет, я все слышу.

– Тогда скажи, что ты думаешь обо всем этом?

– Да нет уж, сами разбирайтесь, – лениво ответил Али.

– Кстати, друг твой женатый? – спросила Лада.

– Мой друг не женатый, но у него есть зазноба.

– А я против зазнобы ничего не имею. Мне муж нужен.

– На чужой каравай рот не разевай.

– Ну и ладно. Подумаешь. Неужели ты, Егорка, думаешь, что я со своей молодостью, красой и богатством себе мужа не найду?

Егорка не нашелся, что возразить, а вместо этого спросил:

– А откуда у тебя денег столько?

– Атабек дал.

– А что это он к тебе так расположился? У него вас целый гарем был, а он тебе и вольную, и деньги.

– Так он, можно сказать, у меня на руках помер. Его все бросили, челядь вся сбежала, кроме тех, кому бежать некуда было. Законная жена, стерва, при живом муже замуж вышла, разводные бумаги подделала.

– Это мы слышали, – буркнул Егор.

– Он даже на мне женился, – заявила Лада.

– Ну, это ты врешь.

– У меня с ним кэбин ^[124]есть? – в запале сказала Лада.

– Покажи, – потребовал Егорка.

– Не покажу, – отказалась Лада.

– Почему?

– А не хочу, меня, может, оскорбляет твое недоверие, – заявила Лада. И, понизив голов до шепота, сказала: – Денег, Егорка, у меня много.

– Украла? – подозрительно спросил Егорка.

– Нет. Перуном клянусь, сам дал, сказал: «Ты, красавица, мои последние дни скрасила, все золото, что у меня есть, отдаю тебе». Он был хороший человек, только слабовольный.

– А чего это ты Перуном клянешься? – в сердцах бросил Егорка. – Ты уж Аллахом своим клянись.

Покойный правитель Азербайджана атабек Узбек оказался щедр по отношению к своей наложнице, судя по тому, как она обставила купленный дом, завела прислугу, охрану. Али и Егорку она одела и обула с ног до головы в лучшее платье, какое только можно было купить на рынках Нахичевана. Камис ^[125], саравил ^[126], каба ^[127], все из дорогих тканей. Фарджийаа с серебряным шитьем. Кроме того, Лада по совету Али написала письмо в Табриз работорговцу, которому принадлежал Егорка, с просьбой продать ей права на исчезнувшего раба-саклаба и ожидала ответа.

Приятно все-таки иметь богатую сестру.

Али и Егорка оба не могли решить, что им делать дальше, оба находились в затруднительном положении. И поэтому оба бездействовали. Они пристрастились к охоте. Часто уходили из дома на весь день. Егор был прекрасным стрелком, и в редкий день они возвращались без добычи. Окрестности Нахичевана изобиловали дичью. В числе охотничьих трофеев были зайцы, птицы, лиса и даже один джейран, мертвые глаза которого укоризненно глядели на Али всю обратную дорогу домой.

В один из дней пущенная Егоркой стрела поразила селезня, и в тот же миг птицу догнала стрела, пущенная кем-то с другой стороны холма. Это увидел Али, так как Егорка уже бежал к месту падения утки. Подняв добычу, он с удивлением обнаружил в ней две стрелы и удивленно посмотрел на Али.

– Разве ты стрелял?

– Я нет, но кто-то с той стороны.

Через некоторое время раздался топот копыт, и их окружили всадники. Это были хорезмийцы. Один из них потребовал отдать селезня.

– С какой стати я должен отдавать свою добычу? – ответил Егорка.

– Разве ты не видишь в нем хорезмийскую стрелу? – настаивал всадник.

– Но вторая стрела принадлежит мне, и я попал в нее первым.

Егорка достал из колчана стрелу и протянул ее хорезмийцу.

– По охотничьему обычаю, если двое поразили цель одновременно, добыча принадлежит тому, кто ее нашел первым, но нашедший должен отдать свою стрелу.

– Да знаешь ли ты, кому принадлежит эта стрела, несчастный? – сказал хорезмиец.

– Отдай утку, – тихо сказал Али, незаметно толкая товарища.

– Вы кто такие? – спросил хорезмиец.

– Жители Нахичевана. А вы кто?

– Я амир-шикар ^[128], и твоя жизнь упрямец, сейчас висит на волоске.

– Отдай утку, – настаивал Али.

Но Егорка, обычно кроткий и сговорчивый, заупрямился. Всадники, группами по несколько человек, продолжали подъезжать, теперь их было не меньше полусотни. Али и Егорка оказались в плотном окружении. Благоразумнее было бы отдать утку и уйти подобру-поздорову. Но Егорка продолжал упорствовать. Али понял, что настало время вмешаться в спор.

– Да будет удачен ваш охотничий промысел, господа, – сказал он, воздев руки к верху. – Кому принадлежит добыча, вопрос спорный, на вашей стороне сила, вы можете ее применить по отношению к нам, но это не прибавит вам доблести. Уступка слабым – это признак силы. Разумно будет поступить именно так, как предлагает мой товарищ.

Однако слова Али не произвели впечатления на хорезмийца. Амир-шикар потянулся за саблей, и Али понял, что ему уже не нужно ломать голову над тем, как жить дальше. Но в этот момент чей-то тихий и спокойный голос произнес: «Возьмите у него стрелу». Голос принадлежал смуглому хорезмийцу, который подъехал несколько минут назад и слышал весь разговор. Этот человек обладал безусловной властью. Одеждой он почти не выделялся среди остальных, но породистая лошадь, дорогое оружие и благородство в лице, говорили о том, что этот человек принадлежит к знати. Амир-шикар тотчас спешился, взял стрелу из рук Егорки и, подбежав, протянул ее человеку, отдавшему приказ. Тот, взяв стрелу, сунул ее в свой колчан, улыбнулся и тронул лошадь, поворачивая коня. Кавалькада тут же умчалась. Али укоризненно посмотрел на приятеля.