Сердце падшего короля - Кэтрин Болфинч

Я скучала больше, чем думала. Не знала, что могла привязаться так к кому-то. Ни Рамона, ни Моника, ни родители не вызывали тупой боли под ребрами от воспоминаний. Из-за Адама появлялась теплота, из-за Томаса страх, а из-за Лукаса желание плакать. Язва начинала кровоточить.

Я не понимала, почему мне так больно, ведь мы были по-настоящему женаты всего пару месяцев, а до этого нас связывало только сексуальное желание и ничего более. Что изменилось за несколько месяцев? Может ли человек стать другим за такой короткий срок? Почему я не могла привести себя в порядок? Почему не могла делать все то же, что делала до этого? Я усмехнулась. «Это» – подходящее определение для смерти, да?

Всего три буквы, как попытка избежать слова, из-за которого по коже бежал мороз. Всего три буквы, которые почему-то вызывали еще больше ужаса.

С ним случилось это.

Со мной случилось это в метафорическом смысле.

А со всем миром не случалось ничего.

И вроде мы всю жизнь живем с мыслью, что рано или поздно это настигнет нас, но почему-то никто и никогда не оказывается готов. Смерть всегда приходит неожиданно. Как гроза среди ясного неба. Как надежда. Как любовь.

– Не уверена, что выдержу такую нагрузку, – глухо отозвалась я, разглядывая вырез на груди.

Моника подошла ближе.

– Тебе нужно отвлечься, – учительским тоном проговорила она, погладив мои плечи. – Ты должна понять, что в мире осталось что-то неизменное, спокойное, то, что не исчезнет. Нужна опора, Лола. Каждому необходим стержень, который будет держать в жизни. А тебе он сейчас особенно сильно нужен.

Я прикрыла глаза, стараясь удержать слезы в себе, а когда снова посмотрела на Монику, скупо кивнула, соглашаясь с ней.

– Узнаю прежнюю Лолу, – улыбнулась подруга, взяв меня за руку, несильно сжала мою ладонь в жесте поддержки и открыла дверь.

Музыка ударила по голове, заглушая мысли, желания и тревогу. Я понимала, почему люди любили такие места – здесь можно забыть обо всем. Громкость мелодий, легкая вибрация и мигающий свет – они сбивали концентрацию, мешали задумываться. Наверное, Моника была права. Может быть, это отвлечет меня.

Первый раз я оказалась у пилона в восемнадцать. Совершенно случайно. Одна из школьных подруг привела меня в танцевальную студию. Просто стечение обстоятельств, которое почему-то так легко подарило мне возможность отвлечься, заняться чем-то интересным и не разрушающим изнутри. В клубах я решила танцевать уже сама, через пару лет после первого занятия. Хотелось убежать от голоса совести, чувства вины и кома в груди, возникшего после отъезда матери и издевательств в школе из-за их позорного развода. Все в городе узнавали меня, тыкали пальцем, считая нужным указывать, что моя мать поступила неправильно, рассказав всем об отце и его похождениях. Почему-то никто не винил его, не винил Рамону. Зато отчаянные домохозяйки перемывали кости матери, а их тупые дети – мне.

Мелодия сменилась, я заняла место у пилона. Отточенные движения, плавные круги и легкие волны. Даже без должной разминки и после долгого перерыва получалось все. Может быть, потому что я танцевала не умом, а сердцем, выплескивала все возможные мысли, эмоции, убегала от мира, исчезала из реальности, в которой оставалось лишь тело, умело растекающееся в такт музыке.

Я думала, что это поможет мне, но… я хотела открыть глаза и увидеть недовольный взгляд Лукаса, стоящего у бара, хотела услышать «ты моя жена» и тонну прочих слов, но все из перечисленного так и останется несбыточной мечтой. И пусть я продолжала танцевать, крутясь у самого потолка, растворяясь в музыке, становилось тошно. Ненависть к себе – она как оползень, катясь по склону, забирала с собой все больше камней, под которыми собиралась похоронить радость, счастье и желание смотреться в зеркало. Кажется, меня уже давно придавили. С такой силой, что размазали внутренности по земле.

Руки ослабели, я едва не полетела вниз, но вовремя схватилась за металл, аккуратно спускаясь на сцену.

Это была отвратительная идея. Я даже не уверена, что смогу дойти в туфлях на высоких каблуках до комнатки за сценой, чтобы переодеться. Все казалось, что подверну ноги, как только опереться будет не на что. Я бы с радостью свалилась прямо на сцене, свернувшись комочком. С радостью бы затопила всех здесь своей болью, но вместо этого нашла в себе силы сделать первый шаг. Как и всегда. Как и чертов каждый раз, когда жизнь роняла вниз лицом. Хотелось бы хоть один раз остаться лежать. Я устала бороться. И в этот момент перестала. Я не обязана жить дальше. Никто и не заметит, если я перестану существовать.

Я толкнула дверь в гримерку, резкая тишина, окутавшая комнату, заставила зажмуриться. Кто-то словно выкрутил звук мыслей на полную, подключил к колонкам, и теперь они кричали так, что хотелось зажать уши руками, вот только это не помогло бы. Серебристое платье отправилось на пол, неудобные туфли туда же, а я нацепила то, что подобрала для меня Моника. Наверное, она поймет, что я ушла. У меня не было сил говорить. Не было сил подбирать слова.

Экран телефона загорелся, подсвечивая новое сообщение. Я открыла его.

Адам: «Надеюсь, ты повеселишься. Иначе я не пущу тебя на порог :)»

Смогу ли я хоть когда-нибудь веселиться?

На глаза набежали слезы, а я уже не могла их сдерживать. Крик рвался из горла, и я позволила ему ожить. Так, будто мне заклеили рот скотчем. Почти безмолвная просьба о спасении.

Я почти бегом вышла на улицу, села в машину и направилась в сторону дома, пока слезы застилали глаза и размывали вид на дорогу впереди. И даже если бы та вильнула, а я потеряла управление, слетев с обрыва или врезавшись в дерево, это бы не добавило эмоций, не притупило бы остальные. Это не изменило бы ничего. И я думала, что это так, пока телефон не зазвонил.

Рамона.

Вряд ли ей приспичило звонить мне просто так среди ночи. Слезы схлынули, но никуда не пропали.

– Да? – я ответила. На том конце не слышалось ни звука.

Если это одна из ее чертовых шуток, то я бы с радостью сейчас