Шипы в сердце. Том второй - Айя Субботина

Слышу, как открывается входная дверь, когда наношу на губы немного карамельного тинта с эффектом влажного блеска. Взбиваю волосы и бегу по лестнице, чувствуя себя ребенком, который собирается поймать Санта-Клауса.

А на последней ступени почему-то замираю, не в силах пошевелиться, когда взгляд натыкается на Вадима.

Господи, как же я по нему соскучилась… Мамочки, как же сильно-сильно соскучилась…

С его появлением воздух в гостиной мгновенно становится плотным, наэлектризованным. Вадим только что с самолета, это видно — в строгом черном костюме, белоснежной рубашке, с дорогой кожаной сумкой в руке. Уставший, но собранный, как натянутая струна. Он даже пахнет дорогой и самолетом, чужим городом и… им.

Этот запах бьет по мне, как ток, заставляя дыхание предательски сорваться.

Марик, который до этого мирно спал в качалке, начинает кряхтеть. Вадим, даже не сняв пиджак, подходит к нему, наклоняется, и его огромное тело отбрасывает тень на маленькую фигурку сына.

— Привет, мужик, — говорит очень тихо, и его голос, обычно властный и стальной, сейчас звучит хрипло и нежно. — Скучал?

Он подхватывает Марка на руки — легко и уверенно, но в этом столько бережности, что у меня щемит в груди. Сын затихает, вижу, как смотрит на него немного сосредоточенно и… улыбается.

Ужасно смешной, беззубой, абсолютно счастливой улыбкой.

Я читала, что дети начинают различать лица только к трем месяцам, но есть исследования, которые показывают, что они способны на это уже в первые недели жизни. Я даже не сомневаюсь, что Морковка уже прекрасно отличает маму от папы. И Вадиму он улыбается совсем не так, как мне. Между ними своя особенная, мужская связь.

Вадим прижимает сына к груди, зарывается носом в его макушку, но запах молочной смеси и присыпки почему-то чувствую я. На жестком лице Авдеева проступает нежность, губы растягиваются в улыбку.

Закрываю рот ладонями, чтобы постоять вот так, незамеченной, еще хотя бы пол минутки.

— Я тоже скучал, — слышу его шепот. И хоть эти слова предназначаются только Марку, мое сердце отчаянно на них отвечает: «… и я, и я… и я…».

Не знаю, что в итоге меня выдает, но, когда Вадим поворачивается, он сразу же находит меня взглядом. Как будто прицельно. Нежность в синих глазах сменяется вежливой отстраненностью. Только сейчас осознаю всю глупость своего переодевания, и хочется стереть жутко мешающий и липкий тинт, как будто именно он — причина всех моих несчастий. Как я выгляжу, Авдееву, очевидно, совершенно все равно.

— Привет, — здоровается он.

— Привет, — отвечаю я, спускаясь с последней ступени и становясь на вежливом расстоянии от него.

— Это Марку. — Кивает на стоящий диване большой увесистый пакет. Судя по ненавязчивому принту на крафтовой бумаге — это что-то из дорогого детского бутика

Так и есть. Внутри — несколько комплектов одежды из умопомрачительных мягких тканей, крохотные, но очень аккуратные кожаные пинетки и несколько деревянных, идеально отшлифованных погремушек, которые издают тихий, мелодичный, совсем не раздражающий звук.

Все — безупречного качества. Все — невыносимо дорогое.

— Спасибо, — вежливо улыбаюсь. — Не стоило.

— Стоило, — отрезает он.

Приношу ему кофе, и мы садимся обсуждать нянь.

Я сажусь на диван, он — в кресло напротив. Марик так и остается у него на руках, снова мирно посапывая.

Я заранее подготовилась к разговору. Просмотрела анкеты, которые присылала Алена, выписала плюсы и минусы каждой кандидатки. И даже подготовилась к ожесточенному спору, практически уверенная, что свое мнение придется отстаивать с боем.

Но боя не получается.

— Итак, у нас три кандидатки, — откашливаюсь, чтобы голос не звучал пискляво. — Первая, Анна Викторовна, пятьдесят два года. Опыт работы — двадцать лет. Рекомендации от очень серьезных людей. Но… мне не понравилось, что в анкете она написала про «раннее развитие по методике Монтессори». Марку всего месяц, какое, к черту, раннее развитие?

— Согласен, — кивает Вадим, не отрывая взгляда от спящего сына. — Отметаем Монтессори.

От удивления чуть не икаю. Думала, он вцепится в идею вырастить из Марка гения с пеленок. Но одновременно испытываю и огромное облегчение, потому что из всех трех именно эта кандидатка не нравилась мне больше всего.

— Вторая, Ольга Игоревна. Тридцать пять лет. Медицинское образование, работала в неонатологии. Это большой плюс. Но она показалась мне… слишком строгой. Почти как надзиратель.

— Марку не нужен надзиратель, — снова соглашается Вадим. — Ему нужна забота. Следующая.

— Третья… Елена Павловна. Сорок три, двое своих, уже взрослых детей. Она… — Я запинаюсь. — Она показалась мне самой душевной. Простая, без закидонов и медалей.

Смотрю на него в ожидании вердикта. Жду, что сейчас он сейчас скажет, что нашему сыну нужна не «простая» няня, а суперпрофессионал с тремя дипломами.

Но Вадим молчит, а потом переводит взгляд на меня.

— Тебе она понравилась?

— Да, — отвечаю без заминки. — Мне кажется, Марку с ней будет… спокойно.

— Хорошо. — Кивает. — Тогда давай встретимся с Ольгой Игоревной и Еленой Павловной. Чтобы у тебя был выбор. В понедельник. Я приеду. В два часа — первая, в три — вторая. Здесь. Тебя устроит?

Я не верю своим ушам. Он… советуется со мной? Дает право выбора?

— Да, — чувствую себя растерянной, все еще ожидая подвоха, хотя уже очевидно, что его не будет. — Спасибо.

Появляющаяся Галина Петровна здоровается с Вадимом — всегда отмечаю, с каким умилением она на него смотрит, когда он нянчиться с сыном — и говорит, что ужин готов.

Я на автомате прошу накрыть на двоих и говорю, что сейчас подойду чтобы ей помочь, но Вадим останавливает меня коротким, звучащим безапелляционно:

— Я не останусь. Мне уже пора.

Он перекладывает сына обратно в качалку, смотрит на него еще секунду, и снова превращается в Авдеева — собранного, холодного, жадного на эмоции для меня, хотя сына поливает ими щедро, как мороженное — сладким топингом.

Я замираю посреди комнаты, чувствуя себя полной идиоткой.

Ты… уже уходишь? Ты же только приехал, я не видела тебя четыре дня, и почти всю прошлую неделю — а ты приехал ровно на полчаса?!

Галина Петровна, почувствовав неловкость, тихо уходит на кухню.

Пытаюсь заставить мозг придумать какой-то очень важный повод, чтобы его задержать, но вместо этого в голову лезут совсем другие мысли. Конечно, он не останется. С чего я вообще это взяла? Он только с самолета, он соскучился по дочери и, конечно…

— Хорошо, — лепечу я, чувствуя, как краска заливает щеки.

По своей Безобразной Лизе он тоже соскучился. Конечно. Пятница вечер. У них планы. Ужин, вино, секс. А тут я, со своим ужином и дурацкими надеждами.

Мысленно проклинаю себя за то, что сначала не