Грешник - Сьерра Симоне

– Неужто сам Шон Белл пожаловал, – говорит она, поднимая голову и прищуриваясь. Я так рад, что между нами стеклянный барьер, иначе, думаю, мне грозила бы реальная травма. Для меня эта интрижка была своего рода разрядкой, в которой я отчаянно нуждался во время долгих часов, проведенных в зале ожидания, кратковременным отвлечением с красивым доступным телом. Но после того, как она дала мне свой номер телефона и свой график, стало ясно, что девушка посчитала это чем-то большим.

– Привет, моя мама здесь, и мне нужно ее увидеть. Кэролин Белл, думаю, что она поступила не так давно.

Медсестра с именем на букву «М» медленно, с явным презрением моргает, а затем еще медленнее поворачивается к экрану своего компьютера. Щелк – раздражающее нажатие пальцем на мышь. Щелк. Щелк.

Черт бы ее побрал.

Черт возьми. Двигаясь еще медленнее, она превратится в картину или статую. Разве нет какого-то долбаного правила, согласно которому медсестры должны выполнять свою работу, даже если это касается бывших любовников? Наверняка она нарушает какую-то клятву медсестры? На краткий миг у меня возникает мысль включить Шона Белла на всю катушку и либо очаровать ее, либо пригрозить, чтобы добиться желаемого, но и то и другое требует чертовски много времени, которого у меня нет.

– Слушай, прости, что не позвонил, – говорю я. Она даже не смотрит на меня.

– Ага.

Ла-а-а-адно. Я чувствую жуткое напряжение во всем теле от желания поскорее добраться до мамы, сердце все еще сжимается от воспоминаний о девушке, притворяющейся, что ее зовут Мэри, а теперь еще эта стервозная медсестра встала на моем пути. И именно поэтому я избегал любовных перипетий всю свою гребаную жизнь. Чувства и секс не сочетаются, и Маккензи/Макайла/Маккенна – живое доказательство моей теории.

«Честность, – раздается голос Мэри в моих воспоминаниях. – Попробуй быть честным парнем».

Я тяжело вздыхаю, понимая, что мне нужно как-то исправить возникшую ситуацию. «Мама важнее твоей гордости, ублюдок. Просто извинись по-настоящему, чтобы увидеть ее».

– Слушай, – говорю я, наклоняясь вперед, чтобы понизить голос и избавить остальных посетителей в зале ожидания от моего унижения. – Ты права. Я поступил нечестно, взяв твой номер телефона, когда не собирался звонить, и с моей стороны было подло трахнуть тебя, не дав понять, что я хотел лишь перепихнуться. Ты заслуживала лучшего, и мне жаль.

Нельзя сказать, что медсестра сразу добреет, но щелканье мышкой ускоряется, и, наконец, она поднимает на меня глаза.

– Комната тринадцать, – говорит она, и злоба в ее голосе теперь немного ослабла. – Через эти двери и налево.

– Спасибо, – благодарю я.

– И на всякий случай, – говорит она, все еще глядя на меня, – ты обращаешься с женщинами как с дерьмом. Если в тебе осталась хоть капля порядочности, избавь следующую женщину, которую встретишь, от этой головной боли.

– Приму это к сведению, – вру я, а затем направляюсь в мамину палату. Мои ботинки отбрасывают на стены отблески дешевых больничных лампочек.

* * *

Два часа спустя стою в приемной хирургического отделения с прижатым к уху телефоном. Я один, потому что отправил отца домой забрать кое-какие вещи для мамы, и, слава богу, он послушал меня.

Первый урок катехизиса церкви рака? Ты должен дать папе какое-нибудь занятие. Ожидание, мучительная неопределенность, часы ничегонеделания – все это только усиливает его страх и беспокойство, и в конце концов он впадает в удручающее состояние и никому не может помочь. Но пока он чувствует себя полезным, с ним все в порядке. И он не напрягает нас с мамой.

Второй урок из катехизиса: текстовые сообщения – священны. Разобравшись с отцом, я отправил в семейный чат обновленную информацию и теперь нахожусь в комнате ожидания и разговариваю со своим братом Тайлером.

– Я думал, они уже устранили непроходимость кишечника, – говорит он усталым голосом. Смотрю на часы – на восточном побережье почти полночь, и, зная своего брата и его жену Поппи, я уверен, что они весь вечер трахались как кролики.

Счастливчики.

– Несколько недель назад это была лишь частичная непроходимость, – объясняю я, а затем потираю лоб тыльной стороной ладони, потому что иногда мне кажется, что вся моя жизнь свелась к тому, чтобы рассказывать и пересказывать эти сжатые медицинские объяснения. – Они просто держали ее на стационаре, чтобы исключить обезвоживание и поддерживать удовлетворительное состояние. Они полагали, что все само собой пройдет.

– Что ж, очевидно, что не прошло, – нетерпеливо возражает Тайлер, и, хотя я с ним согласен, я едва сдерживаю прилив собственного раздражения. Потому что его, мать твою, здесь нет. Он где-то в стране Лиги плюща публикует мемуары-бестселлеры и трахает свою сексуальную женушку. И ему не пришлось тратить последние восемь месяцев на то, чтобы выслушивать докторов, вести переговоры со страховыми компаниями и учиться промывать центральные венозные катетеры. Именно я занимался этим. Я единственный, кто принял на себя основную тяжесть маминой болезни и папиного стресса, потому что Тайлер слишком далеко, Райан слишком молод, Эйден слишком безответственный, а Лиззи – мертва.

Проклятье.

На мгновение слезы обжигают глаза, и меня это бесит. Ненавижу это чувство бессилия, угрызения совести и растерянность, которые испытываю, и я борюсь с ними. Я не смог спасти Лиззи, но могу спасти маму и, черт возьми, сделаю именно так.

– Врачи думают, что, возможно, ей стало хуже или что это осложнение после лучевой терапии, которой она подверглась два дня назад, – говорю я, взяв себя в руки. – У нее полная непроходимость кишечника, поэтому сейчас ей делают операцию, и, как бы там ни было, они настроены чрезвычайно оптимистично.

Тайлер тяжело вздыхает.

– Я должен вернуться домой.

Как всегда, это вопрос на миллион долларов. Что, если сейчас для этого самое подходящее время? Что, если в этот раз все выйдет из-под контроля и превратится в неутешительную неизбежность? Тайлеру было всего семнадцать, когда он нашел тело нашей сестры висящим в гараже, и я понимал, что это оставило в его душе такой же глубокий след, как и у нас всех, – может быть, даже больше, – а потом он много лет служил ложному, несуществующему богу в какой-то бессмысленной игре искупления грехов. Я не сомневаюсь, что мысль о том, что он пропустит последние мгновения жизни мамы, будет преследовать его даже больше, чем то, что он не