Если бы не моя малышка - Кейт Голден

Я также закончила гуглить, и вот что выяснила: Томас Патрик Холлоран — или, по данным Википедии, Томас Патрик Флинн О'Холлоран — довольно закрытый человек. Он редко даёт интервью. Всё ещё живёт в каком-то маленьком городке под названием Килларни. У него два альбома — дебютный, To the End, получивший признание критиков, и новый, Kingfisher, с которым он сейчас едет в тур.

Первый альбом немного грубее. В нём много мощных баллад вроде If Not for My Baby — стремительных, наполненных ирландским мистицизмом и звучными оркестровками. Но есть и инди-акустические мелодии с деревенским хлопаньем в ладоши и народными инструментами, а также блюзовые треки. Всё очень ирландское — иногда он даже поёт на родном языке, и мне приходится искать слова вроде buinneán (молодое дерево).

Он поёт об одиночестве и скуке, об апокалипсисе климата, о поклонении разуму и телу женщины и «восхитительной рапсодии» любви. Но чаще всего — о разбитом сердце. О тоске. О мольбах на коленях. Кажется, кто-то растоптал его сердце, а потом пропустил через мясорубку. И, судя по постоянным упоминаниям земли, почвы, деревьев, солнца и болот… его бросили где-то в лесу? Я пока не поняла. Но что бы это ни было — это очень душевно и очень искренне.

А вот второй альбом, Kingfisher, гораздо амбициознее. В нём полно классических образов и литературных аллюзий. Больше густой, низкой драмы. Больше хриплого баса и протяжных нот на электрогитаре. Он отполировал своё звучание и добавил немного ночного фанка и закрученных диско-ритмов. Если первый альбом, вышедший пять лет назад, был о боли утраты, то этот — о возвращении к жизни с этой болью внутри. Порой в нём слышится одиночество, а порой — секс от отчаяния и слишком много виски. Это одновременно жестоко и жизнерадостно. Опустошающе и весело.

А тексты… тексты просто нереальные. Он не поёт о банальной попсовой любви — он поёт о любви, уходящей в самую душу. Я никогда не слышала ничего подобного. Никогда не чувствовала ничего подобного.

Я бы вырезал себе язык и протянул его своей любимой в сложенных ладонях — лишь бы увидеть, как она улыбается, когда проглатывает меня целиком.

Как показали Тони и Мария, искусство — это мой слабый угол, когда дело касается любви. Что-то в том, как история или песня существует только в моменте, когда ты её переживаешь. На три минуты, два акта или тридцать глав я готова приостановить своё врождённое неверие. Любовь, о которой поёт Холлоран — это не то же самое, что наблюдать, как твоя одинокая мама каждый год рассылает рождественскую открытку с надписью “Всё ещё ищем нашего Санту”, где только вы вдвоём и ваша полуслепая собака.

В песнях о любви всегда есть элемент фантазии. Некоторая прихотливость. И неважно, радость это или боль — красота повествования помогает песне пробраться сквозь все мои защитные стены.

К моменту прибытия в Мемфис я с гордостью признаю: чуть не расплакалась дважды и покраснела раз четыреста. В песне “Consume My Heart Away” с первого альбома есть особенно откровенные строчки — я сидела с открытым ртом, как рыба на суше.

Но я сделала то, что планировала: выучила все песни из сет-листа и свои партии в каждой, будто это спектакль. Я полностью готова к саундчеку и вечернему концерту. Ни малейшего волнения в животе.

Пассажиры выходят в центре, и я не могу не глазеть на оживлённые улицы. Начало лета — всего вторая неделя июня — и всё кипит жизнью. Музыканты, художники, туристы. На каждом углу — либо статуя Элвиса, либо реклама рёбрышек. Здесь больше цвета, души и энергии, чем во всём Техасе, даже в Остине. Я задираю лицо к солнцу, как довольная собака в машине. Вдыхаю запах дымного барбекю, свежескошенной травы и быстрой Миссисипи.

От автостанции до отеля Graceland Inn всего несколько минут, и он просто очаровательный. В стиле пятидесятых, но без перегиба: нежно-голубые стены, ажурные ставни. Я вхожу внутрь с чемоданом и вижу стеклянные лампы и пушистый розовый ковёр. Моё сердце распирает от восторга. Я чувствую себя Алисой, попавшей в Страну чудес. Двадцать четыре года я прожила в Черри-Гроув, Техас. Население: шесть тысяч. И вот теперь...

Прежде чем я успеваю сказать что-то глупое вроде «Не могли бы вы сфотографировать меня для мамы?», передо мной появляется вихрь в человеческом обличье.

— Клементина Кларк?

Ребёнок, который подбегает ко мне, выглядит максимум на восемнадцать. Круглолицый, с широко распахнутыми глазами, в мятом от жары строгом костюме, который сидит на нём немного мешковато. Похоже, это и есть тот самый Лайонел — ассистент Джен.

— Да, привет, ты, должно быть… — начинаю я.

— Нет времени, — перебивает он, откидывая со лба влажные тёмные волосы рукой, в которой держит сразу два телефона. — Мы ждали тебя на площадке несколько часов назад.

— О, ничего страшного, я только заселюсь…

— Ты тут не ночуешь! Ты должна была просто встретиться с группой! — Лайонел поворачивается к администратору стойки. — Вы можете поверить, с чем мне приходится иметь дело?

Администратор неопределённо пожимает плечами.

— Всё в порядке, — отвечаю я. — Но я надеялась успеть принять душ перед саундчеком? — От меня пахнет восьмичасовой поездкой на автобусе и печеньем, которое я неудачно открыла и рассыпала на себя.

— Саундчек? — Лайонел смотрит на меня так, будто я только что сказала парад нудистов. — Саундчек был в одиннадцать. Ты опоздала. Нам уже нужно ехать на концерт.

— Я приехала ровно к часу, как было написано в письме от Джен.

— Это была опечатка! Она имела в виду десять! Джен — занятая женщина, Клементина, держи темп! — Я даже не могу поверить в абсурдность происходящего, когда он добавляет: — Первый концерт проходит в рамках фестиваля. Он не вечером, а днём, в четыре. Джен меня убьёт. Потом тебя. Если мы не будем за кулисами через двадцать минут.

Значит, я уже произвела плохое впечатление просто потому, что не телепат. И теперь мне предстоит выступить перед тысячами людей без репетиции. И я опоздала. Волосы на затылке встают дыбом.

— Как далеко до площадки? — спрашиваю я.

Лайонел смотрит на меня с трагизмом, недостойным восемнадцатилетнего.

— Тридцать три минуты.

* * *

К моему удивлению и лёгкому ужасу, Лайонел умудряется уговорить таксиста проехать на красный дважды и чуть не сбить семью туристов из шести человек. Мы добираемся за девятнадцать минут, и я выгляжу так, будто прошла через ветряную турбину.

Нас