Если бы не моя малышка - Кейт Голден

Пит подключает нас к микрофонам, и я в голове снова прокручиваю тексты песен. Сегодня восемнадцать номеров — в шестнадцати есть бэк-вокал, а потом трёхпесенный анкор, завершающийся “If Not for My Baby”. Поскольку Кара Бреннан не поехала в тур, Молли поёт её партию.

Постепенно в комнату заходят ещё двое участников группы — оказывается, в этом зале нет гримёрки, так что все мы уютно теснимся здесь. Рабочий сцены проверяет инструменты перед тем, как вынести их на сцену. Пока Инди показывает Молли вчерашние фото, я знакомлюсь с Конором — басистом, и Грейсоном — клавишником.

У Конора такой густой ирландский акцент, что я понимаю лишь половину сказанного и киваю, надеясь, что не согласилась на участие в каком-то сатанинском ритуале. Что вполне возможно, если судить по его пирсингу губы, тату с пентаграммой и ремню с шипами, который на нём выглядит гораздо угрожающе, чем на мне в костюме Харли Квин в Хэллоуин.

— Не обращай внимания, — усмехается Грейсон, когда Конор спрашивает что-то вроде: «Ты когда-нибудь работала на таких чокнутых турах?» — Он просто знает, что ты его не понимаешь.

Конор громко хохочет, опрокидывает пиво и садится на диван рядом с Рен, легко поднимая её ноги и укладывая себе на колени. Та и бровью не ведёт, продолжая читать.

— Конор и Холлоран выросли вместе. Думаю, рядом они становятся ещё более ирландскими, — смеётся Грейсон. Я тоже смеюсь; в его взгляде есть что-то тёплое, знакомое, и мне вдруг становится не так одиноко. — Мы стараемся держать их порознь, чтобы не бушевали.

Я улавливаю лёгкий южный акцент и спрашиваю: — Ты из Техаса?

Грейсон отбрасывает с лица взъерошенные каштановые волосы, и на его щеке появляется ямочка.

— Джорджия, но неплохая попытка. А вот ты из Техаса, верно? По тебе видно.

— Верно, — улыбаюсь я. Эверли была права: клавишник и правда симпатичный. — А где Холлоран?

Грейсон ненадолго задумывается, проводя ладонью по тёмно-зелёному хенли.

— Он не особо тусуется перед концертами. Такой, знаешь… интроверт.

Я просто киваю.

— Логично.

Но внутри что-то всё равно скребёт. Он ведь лидер группы — и даже не проводит время с ними перед выступлением? Эверли говорила, что он замкнутый, но неужели ни слова поддержки перед первым концертом нового тура? В театре мне всегда нравилось именно это — ощущение единства между актёрами перед выходом на сцену. Разогревающие упражнения, традиции, суеверия, общий смех, учащённые сердца. Для меня, выросшей только с мамой, это было как попасть в большую, любящую семью, о которой я мечтала всю жизнь.

Через двадцать минут после того, как мемфисский блюз-певец покидает сцену под вежливые, но сдержанные аплодисменты, мы начинаем подниматься.

Сквозь тёмные занавесы я слышу рев толпы.

Тысячи и тысячи людей.

Сердце бешено колотится, но я не сопротивляюсь — принимаю это ощущение. Я не чувствовала сценического волнения уже много лет. И если быть честной, я скучала по нему каждый день с тех пор, как ушла из музыкального театра. Как я могла запретить себе это ощущение?

Мы выходим на сцену, и свет ударяет так ярко, что ослепляет. Я слышу свой собственный пульс в ушах. Часто моргаю, поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, и вижу ревущий зал.

Площадка — двухэтажный театр в стиле ар-деко, где, как я слышала, когда-то выступали Эл Грин и Джонни Кэш. Это одно из самых маленьких мест, где нам предстоит играть, и всё равно — шесть тысяч зрителей.

Шесть. Тысяч. Людей.

Кажется, что ты представляешь, как выглядит шесть тысяч человек — по фильмам, по концертам… но это ничто по сравнению с тем, когда смотришь прямо на море лиц. Огромное, живое, дышащее. Колышущееся море света — вспышки телефонов, самодельные плакаты. Шесть тысяч человек — значит двенадцать тысяч ушей, которые услышат мой голос сегодня. У меня кружится голова, я ошеломлена… и где-то между безграничной благодарностью и желанием украсть кроссовки Лайонела и сбежать.

Я иду за Молли к микрофонам. Она настраивает стойку под свой рост — я делаю то же самое. Грейсон садится за клавиши, и девушки из первых рядов визжат его имя так громко, что я опасаюсь за их голосовые связки. Конор тоже получает свою долю внимания: какая-то женщина в восторге оголяет грудь, и он благодарно склоняет гриф баса в её сторону.

Но Холлорана всё нет.

И всё же… дело не только в размере толпы. Я была на концертах. Эверли и я видели крупнейших поп-звёзд в Остине, горланили вместе с кантри-артистами на стадионах, даже пытались попасть в мош-пит5 — но такого я ещё не видела. Эта публика будто обезумела. Особенно женщины… они буквально пенятся от восторга.

Я слышала его песни. Понимаю, что он поэт, что у него голос ангела, и этот нелепо высокий, длинноволосый, «инди-бог»-образ. Я видела записи, где женщины плачут на концертах «Битлз» или теряют сознание на шоу BTS. Музыка трогает меня, наверное, сильнее, чем кого-либо, но даже я считаю происходящее немного чрезмерным. Я поворачиваюсь к Молли с взглядом «ты ведь тоже это видишь, да?» — но её глаза устремлены влево, к кулисам.

Толпа взрывается новым уровнем крика — громче, чем я думала возможно. Свет гаснет, погружая сцену в тёплый, чувственный красный. Искусственный туман стелется по сцене мягкими клубами. Конор берёт первую, леденящую душу ноту на басу.

И тогда… Том Холлоран выходит на сцену.

5

Яростный рев толпы при его появлении сотрясает мне позвоночник. Холлоран почти не реагирует. Он спокоен, непринуждён — на нём простые тёмные брюки, те же белые высокие кеды Converse и поношенная коричневая кожаная куртка, будто он просто собрался провести день на блошином рынке. Подходит к микрофону с искренней улыбкой, ставит на пол нечто вроде дорожной кружки, один раз машет возбужденной публике, и, когда Конор берёт нужную ноту, начинает петь.

И тут он. Просто. Взрывает. Зал.

С каждым ударом по гитаре и каждой парящей нотой из глубины его груди я всё яснее понимаю: Том Холлоран — самый чувственный, душевный, оглушительно талантливый музыкант, которого я когда-либо видела. Его голос — уверенный, насыщенный, округлый, гладкий и сложный. В нём есть интимность, даже несмотря на то, что он поёт для тысяч.

Мы с Молли подключаемся как бэк-вокал на следующей песне, «Halcyon», и я