Острые предметы - Юлия Устинова

Больше не мешкаю. До квартиры сама не понимаю, как долетаю. Лицо горит, и хочется скорее умыться.

Дверь бесшумно открываю. Мама выходит меня встречать. Берет свою сумку. Я скидываю босоножки, она обувается.

— Давно спит? — спрашиваю, опуская на пол сумки.

— Давно. Скакал, пока силы не кончились.

— Я тебе тут кое-что из продуктов взяла, — отставляю в сторонку один из пакетов с макаронами, тушенкой и двумя пачками крепкой “Явы”.

Мамин сожитель Павел не в восторге от того, что последние два года каждые два дня она заявляется домой ближе к полуночи. Чтобы он не скандалил, я сигареты ему покупаю и что-нибудь из еды. А если праздник, то бутылку передаю. Такие у нас высокие отношения с этим мужчиной, которого я и отчимом-то не могу назвать.

— Ага… — мама расчесывает перед выходом свои выкрашенные в махагон короткие волосы. — Жень, слушай. Я Светке звонила Плотниковой. Ну она же в интернате работает. Не вздумай его ни на какую комиссию тащить и что-то подписывать! Избавиться решили! Да хрен им! Пусть воспитывают! — возмущается громким шепотом.

— Миша, так-то, мой ребенок, — сухо замечаю. — И у него правда есть задержка речи.

— Пусть занимаются значит! На то они и воспитатели! На то и учились! Им за это деньги платят! — Мама остается при своем мнении. — А потащишь по врачам, напишут, что он отсталый. А потом в спецшколу! И все! — рисует для Мишки безрадужное будущее и помаду достает.

Я тоже думаю об этом, о будущем, о близком и далеком, о том, как сын в школу пойдет, в какой профессии потом себя найдет. Неизвестность очень пугает. Вроде бы, пытаюсь себя успокаивать, что в запасе еще есть время, что еще заговорит, но гляжу на других детей в садике или на детской площадке, и клубок непрестанной материнской тревоги затягивается все туже.

Советоваться мне не с кем. Вот я маме и рассказала.

— Да там же просто группа логопедическая. В нашем же садике, — пытаюсь объяснить, что не все так страшно.

— Ой, ну сама смотри тогда! — мама потирает губами, распределяя сливовую помаду. — Испортишь ребенку жизнь, потом не жалуйся.

Я вскидываю голову. В груди горячо вспыхивает. Так и хочется сказать: “Серьезно?”. Однако сдерживаюсь. С мамой бесполезно говорить. Алкоголь давно ее совесть разрушил.

— Давай иди, — выпроваживаю ее, передавая пакет. Чувствую нарастающую внутри горечь. — Вот. Держи, — достаю кошелек и вручаю ей деньги на такси.

— Хоть бы пива купила, — ворчит мама, забирая купюры и заглядывая в пакет.

— Перебьетесь, — огрызаюсь.

Но мама даже не обращает внимания на мой тон.

— А я сейчас в круглосуточный заеду. У меня завтра отсыпной, — мечтательно тянет и нос почесывает в предвкушении. Я молчу. Смысла воспитывать ее тоже не вижу. — Женёк, а этот Олег твой... ничего, — одобрительно тянет. — И видный такой, и при машине. Со мной вежливый всегда… Ирина Николаевна, Ирина Николаевна… И дверь откроет, и сумки донесет… Ну прямо Ален Делон… Квартира есть у него?

— Понятия не имею, — зеваю и дверь ей открываю.

— А ты бы поимела понятие-то, — зато мама в кои-то веки решает меня повоспитывать. — Ты с ребенком. Пока тут все ладно, — правую грудь свою ладонью взвешивает, — мужика надо хватать. Потом кому нужна будешь? И Мишке будет полезно. Может, потише станет при мужике-то.

— Ага, — пропускаю мимо ушей ее материнские наставления.

— Ладно. Все. Пошла, — она шагает за порог и снова оглядывается. — А… Слушай, а я вчера в подъезде, знаешь, кого встретила?

— Кого? — нетерпеливо вздыхаю.

Хочу уже в душ и лечь в постель поскорее.

— Да подруженцию твою. Вику.

— А, — свожу удивленно брови, — и что?

— Она к соседям приходила, — мама на дверь семнадцатой квартиры указывает и шепотом добавляет: — К Таньке Химичевой. Я Вику сразу и не узнала… Что я там ее видела-то, пару раз да когда у вас выпускной был. Ты вчера только закрылась, а тут она поднимается. “Здрасьте”. Ну я ей: “Здрасьте”. А сама понять не могу, кто такая? А она мне: “Вика я, помните? С Женей в школе вместе учились”. Ну и я смотрю — точно, — мама в красках и подробностях пересказывает их встречу. — А она такая краля стала. Одета по-модному. Волосы обесцветила. И не узнать. Думала, она к тебе, а она к Таньке стучит. Что она у ней забыла-то, интересно?

— Я не знаю. Мы давно не общаемся, — равнодушным тоном отбиваю.

Но вместе с тем мне неприятно. Ведь ясно же, что не к тете Тане моя бывшая подруга приходила, а к Саше, пока его мать, вероятно, была на сутках в хирургии нашей Медсанчасти.

И когда только они успели снюхаться?

Знаю, меня не должно это волновать, но вот волнует.

— А-а… — мама наконец выходит из квартиры, но снова о чем-то вспоминает. — Жень, я еще сказать хотела… Ну ладно, в другой раз. Такси ждет. Я побежала…

5

Александр

Самый главный мой враг — это я сам.

Брюс Ли

— Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью.

— Ясно, — с оттяжкой киваю.

Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом.

“13. 03. 85. Саша, 119 см”

На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение.

Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник.

Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.

“15. 06. 90. Саша, 154 см”

Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.

— Вот, мам. Тут за квартиру и так…

— Что еще выдумал?! — развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. — Немедленно забери! — указывает на мой тюремный заработок. — Чтоб я такого больше от тебя не слышала! — Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. — Разложил тут! — ворча, она принимается оттирать стол. — Убирай и руки мой! Кушать садись! — совсем как в детстве ругается.

Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность — наше все.

Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала — слушать невозможно.

На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.

“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”

Угораю.

А мама, насупившись,