Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир

Она думала об Аррионе. О его спокойных золотых глазах. О том, как он сказал: «Позови меня».

«А что, если это был сон? Галлюцинация от переутомления? — шептал логичный, земной голос в голове. — Ты же видела, как они на тебя смотрят. Ты хочешь, чтобы тебя окончательно сочли ненормальной?»

Но тогда как объяснить пропавший тапочек? Она вернулась босиком. Он остался там, на траве. Она вспомнила это. А они его не видели? Или не захотели видеть?

Под утро, когда за окном посветлело, а Саша наконец уснул, Варя осторожно встала и на цыпочках вышла в прихожую. Куртка Игоря висела на крючке. Она сунула руку в карман. Там лежали его ключи. И больше ничего. Никаких следов опалового мха, синих лепестков. Ничего.

Она прислонилась лбом к холодной двери. Отчаяние, знакомое и липкое, снова поползло из желудка к горлу.

А потом, сквозь отчаяние, пробился другой образ. Его лицо, склонившееся к ней. Его слова: «Твоя печаль была такой яркой во тьме».

Она закрыла глаза. И очень тихо, так, чтобы не услышали даже стены, прошептала:

— Я здесь.

Ничего не произошло. Ни вспышки света, ни тихого гула. Только скрип кровати в соседней комнате: Галина Петровна ворочалась.

Варя медленно выдохнула. Что она ожидала? Что он материализуется тут же, на полке для обуви?

Она вернулась в постель, прижалась спиной к спящему Игорю, который храпел, отворачиваясь от нее. Между ними лежал целый океан, и она чувствовала себя на дне, в полной, беспросветной темноте.

Но в этой темноте теперь теплилась искра. Крошечная, слабая, но своя. Тайна. Ее тайна. И с этой мыслью, горькой и странно утешительной, она вернулась в кровать и наконец провалилась в короткий, тревожный сон, где серебристые травы шелестели под куполом, а золотые глаза смотрели на нее из каждой тени.

Глава 6

Сон, пахнущий звездами

Давление не ослабевало. Оно кристаллизовалось, превратившись в плотную, невидимую скорлупу вокруг Вари. Игорь и Галина Петровна больше не кричали. Они разговаривали «о ней», но не «с ней». Их диалоги были похожи на сводки с фронта, который она сама и представляла.

«Она сегодня опять тарелку разбила. Руки дрожат, наверное».

«Сашке, кажется, животик. Она опять что-то не то съела, наверное, через молоко передалось».

«К неврологу записалась на послезавтра. Ты сходи с ней, а то она одна никуда».

Варя научилась не отвечать. Она превратилась в молчаливый механизм: подъем, пеленки, еда, уборка (теперь Галина Петровна следила за каждой пылинкой, чтобы было к чему придраться), снова пеленки, ужин Игорю, который он ел, уткнувшись в телефон, не поднимая глаз. Она стала призраком в собственном доме. Ее физическое присутствие терпели, потому что кто-то должен был делать эту работу. Ее внутренний мир со всеми вопросами, страхами и той одной ослепительной тайной был объявлен зоной, не подлежащей обсуждению. «Нервы». Диагноз был поставлен, ярлык приклеен. Теперь с нее было спросу как с больной.

И от этого одиночество было еще глубже. Ее гложила не только тоска по тому, что, возможно, было галлюцинацией, но и ясное, холодное понимание: в мире, который она считала своим, ей не верили. Ее опыт не имел цены. Ее слова — веса.

К вечеру второго дня она валилась с ног. Усталость была костной, пронизывающей каждый мускул. Саша, казалось, чувствовал ее состояние и капризничал больше обычного, отказываясь от груди, заходясь в крике, который звенел в висках, как сигнал тревоги. Галина Петровна смотрела на это с немым укором: «Вот до чего себя довела».

Когда Игорь, хмурый после рабочего дня, удалился в зал смотреть телевизор, а свекровь ушла «прилечь» (оставив на столе недоеденную тарелку с печеньем и крошки), Варя укачала Сашу. Его тяжелые, влажные ресницы наконец сомкнулись. Она положила его в люльку, долго стояла над ним, глядя, как поднимается и опускается его крошечная грудь. Любовь и отчаяние боролись в ней, создавая невыносимую тяжесть в груди.

Она доплелась до своей кровати и рухнула на нее, не снимая запачканного халата. Сознание начало уплывать сразу, как будто мозг, не выдержав больше реальности, отчаянно тянулся к любому виду отдыха, даже к сновидениям.

И сны пришли. Они сложились в картину. Ясную, яркую, чувственную.

Она была на планете. Той самой, с водопадом, что Аррион показывал.

Воздух густой, сладкий, напоенный запахом незнакомых цветов и влажного мха. Под ногами мягкая, упругая трава, отливающая перламутром. Неподалеку, из-за скалы, покрытой фиолетовым лишайником, в озеро низвергался поток хрустальной воды. Звук был мелодичный мелодичный, низкий гул, наполняющий пространство.

Она стояла босиком, и трава щекотала ей ступни. Она была в чем-то легком, струящемся, цвета лунного света. Ткань ласкала кожу, и Варя с удивлением осознала, что ее тело под тканью другое. Не обвисшее после родов, не ноющее от усталости. Оно сильное, гибкое, цветущее.

И здесь был Аррион.

Аррион вышел из-за скалы, и его не нужно звать. Он просто есть, как часть этого пейзажа. На нем простые штаны из темной ткани, торс обнажен. Свет двух солнц — одного золотого, другого сиреневого — играл на рельефе его мышц, на гладкой коже.

Он не говорил. Он смотрел. И в его взгляде было обещание.

Варя сделала шаг навстречу. И еще один. Страха нет. Есть только ожидание, жаркое и сладкое, разливающееся по жилам.

Он встретил ее у кромки воды. Его руки опустились на ее плечи, заскользили вниз, по рукам. Прикосновения легкие, исследующие. Большие, теплые ладони остановились на ее талии, пальцы вдавливались в ткань, ощущая форму под ней. Она вздохнула и запрокинула голову, и ее шея оказалась открытой для его губ.

Он поцеловал ее там, где пульсирует жилка. Нежно. Потом ниже, у ключицы. Каждый поцелуй — благоговейное изучение. Его губы двигались медленно, будто читая по ее коже историю всей ее боли, всего ее одиночества, и стирая ее.

Он опустился на колени перед ней. Его руки обняли ее бедра, лицо прижалось к ее животу, сквозь тонкую ткань. Дыхание горячее, влажное. Варя вскрикнула от неожиданности и наслаждения, ее пальцы впились в его густые, мягкие волосы.

— Я слышал, как ты звала, — сказал он, и его голос звучал прямо у ее кожи, заставляя ее содрогнуться. — Даже сквозь сон.

Потом он поднялся, и его губы снова нашли ее