ДУ/РА - Диана Килина

И да, я верю в карму.

Хотя, признаюсь вам честно. Когда Ольга с Игорем вернулись в Питер, и я привез Илону на встречу с сестрой… В этом было что-то такое мощное и необъяснимое, что описать словами это просто невозможно.

Тогда мы с Лазарем даже не решались подойти к ним, потому что они так сильно вцепились друг в друга и просто… Просто не отпускали. С полчаса точно. Вытирали слезы с щек, что-то неразборчиво бормотали и даже у меня глаза были непривычно влажными. Они держались за руку еще два часа, что мы с другом терпеливо наблюдали с террасы дома, и просто молча смотрели друг на друга, словно им и не нужны были слова. И у обеих по лицу градом катились слезы.

Я не верил во всю эту затею с поисками Илоны. Думал, что за десять лет она бы давным-давно нашла сестру. Думал, что она опустила руки или попросту выбросила из головы тот факт, что у нее была Ольга.

Но нет. Она не забыла. Она помнила. И кто я такой, чтобы судить ее?

Тихий стук в дверь, затем в проеме появляется Илона. Ставит чашку на мой стол и протягивает мне папку с отчетом, натянуто улыбаясь.

— Спасибо, — пробормотал я.

Романова удивленно моргнула и даже отступила на шаг. Я нахмурился такой реакции и кивнул на дверь.

— Можешь идти.

Девушка удалилась с выражением растерянности на лице и, впервые за год, тихо прикрыла за собой дверь, а не хлопнула ей так, что с потолка штукатурка посыпалась. Теперь я удивленно заморгал ей вслед, а потом просто пожал плечами и выпил свой кофе.

Сделав несколько звонков, взял папку с документами, выключил компьютер. Мельком взглянул в окно на Невский и вышел из кабинета. Подойдя к стойке, посмотрел на Романову.

— Дай ручку и бумагу.

Она послушно протянула мне то, что я попросил. Набросав неровным почерком адрес сервиса и стоимость ремонта ее машины, я протянул квадратный листок для заметок ей, коротко кивнул и пошел к лифту.

До отделения добирался почти полтора часа — спасибо пробкам. Я итак был на взводе из-за идиотов-градостроителей, благодаря которым некоторые улочки были узкими; и дебилов-водителей, которым лучше бы на метро ездить, так еще и дежурный целых семь минут не мог понять, кто я и по чью душу пришел.

— Стариков, меняйте штат. У вас в дежурке одни идиоты сидят, — выпалил, едва вошел в кабинет бывшего коллеги.

— Но-но, Агеев. Ты полегче, нормальные у нас ребята. Зеленые просто, — тот рассмеялся и встал со стула, протягивая мне руку.

Я пожал ее и плюхнулся в кресло, а потом уставился на кофеварку, что стояла на тумбочке у дальней стены. Стариков уловил мою мысль и направился к аппарату. Через две минуты тот тихонько зашипел и начал по капле выдавать черный кофе.

— Вот видишь, — я невольно усмехнулся, глядя на его действия, — Поэтому я не хочу возвращаться.

Андрей снова захохотал, и сквозь смех изрек:

— Да, кофе Илоночки — это что-то. Я тебя понимаю.

Вот почему ее все называют уменьшительно-ласкательным? Один я что ли вижу монстра за миловидным личиком?

Поглядев отчет и сверив бумаги, мы с Андрюхой выпили по кружке бодрящего, а затем я отправился восвояси. Стариков никогда не заострял внимание на том, что я не могу находиться в отделении больше пятнадцати-двадцати минут и всегда быстро ретируюсь.

Не люблю эти голубые стены, этот большой Т-образный стол, покрытый темным лаком, словно из прошлого века (впрочем, так оно и есть), портрет с тем-самым, который глядит на тебя тяжелым взглядом со стены. Мне даже кажется, что он следит за тобой, когда ты перемещаешься по помещению.

Жуть, в общем.

Я с содроганием вспоминаю работу в убойном. Постоянное ощущение беспомощности; того, что у тебя связаны руки. Желание изменить ситуацию, исправить ее и помочь людям, которое смешивается с дерьмом, едва ты сталкиваешься с реальностью. Даже в Чечне было легче. Война была простой и понятной — бей или умри. Взрывай, ломай, разрушай или разрушат и уничтожат тебя. Война была на уровне инстинкта — выживает сильнейший. Просто, как пять копеек.

Но на гражданке… Я видел такие ужасы там, в сорокаградусной жаре. Я видел, как разрывает людей на куски в буквальном смысле, я видел выпотрошенные кишки, изнасилованных женщин и детей — и все это померкло, когда я пришел на службу в милицию. Я думал, что война превращает людей в зверей.

Но я ошибался. Власть и деньги делает людей дикими и беспощадными. Безнаказанность пробуждает в них самое низменное и жестокое. Равнодушие убивает все зачатки человечности и стирает в пыль то, что делает нас людьми.

Именно поэтому я ушел. Мне хватило с лихвой того, что я видел в горячих точках. Видеть то же самое ежедневно в городе, в цивилизации, я не смог. Мне просто хотелось заложить взрывчатку и снести все к чертям собачьим.

Потому что только так я мог бы сделать этот мир хоть чуточку лучше.