500 лет ожидания - Рина Рофи

Через час обложка была готова. Я отправила её Такахаси-сану с короткой запиской: «Исправленный вариант. Героиня добавлена. Жду комментариев». Кенто выдохнул с облегчением и откинулся на спинку стула.

Ден покатился к вечеру. Мы доделывали фоны для анимации, обсуждали цветокоррекцию с Акане по видеосвязи, я вносила правки в раскадровку пилота. Кенто постепенно затихал — я слышала, как его дыхание становится ровнее, как он всё реже стучит по клавиатуре. Когда я подняла голову, он уже спал, уронив голову на сложенные руки. Очки съехали набок. Со стороны системного блока тихо гудел вентилятор.

Я улыбнулась и укрыла Кенто его же пиджаком, что висел на спинке стула. Пусть поспит. Заслужил.

А я осталась сидеть за планшетом, глядя в темнеющее небо за окном. Скоро можно идти домой. К лису. К тишине. К одиночеству. Или… не к одиночеству. Мысли о том, чтобы остаться с Рэном наедине — не в офисе, не в лифте, а где-то, где нет коллег, нет секретарш, нет Кенто, что может проснуться в любой момент, — кружились в голове. Я вспоминала его руки. Его губы. Его шёпот: «Я возбудился, Мэй» и снова краснела.

Боже, что со мной делает этот мужчина?

Глава 43 Огонь

Я собрала вещи, поправила волосы, бросила последний взгляд на спящего Кенто и вышла за дверь. В коридоре было тихо — рабочий день закончился, сотрудники разошлись по домам, только неоновые лампы мягко гудели под потолком.

Он ждал у двери кабинета. Пиджак перекинут через локоть, галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

— Мэй… духи дома скучают. Навестишь?

Я улыбнулась смущённо и кивнула.

Он взял меня за руку и повёл к лифту. Мы вошли внутрь, двери закрылись, и в ту же секунду он притянул меня к себе. Его руки обвили мою талию, мои ладони легли ему на грудь.

— Я скучал, — прошептал он мне в губы.

— Мы виделись в обед.

— Это было давно.

Лифт мягко затормозил на подземном этаже. Двери открылись. Мы вышли, и я тут же узнала знакомый белый «Мерседес», но сегодня водителя не было. Рэн открыл передо мной пассажирскую дверь, помог сесть, и через минуту мы уже выезжали из парковки в вечерний Киото.

Его правая рука лежала на руле, левая — на моём бедре. Большой палец выводил круги по ткани юбки, и каждое его прикосновение отдавалось дрожью во всём теле. Мы говорили о работе, о духах, о том, что Калеб, наверное, опять напроказничал, но слова были не важны. Важны были его взгляды — короткие, но горячие. Его пальцы, что сжимали моё бедро чуть крепче на светофорах. Его дыхание, что становилось чаще, когда я поправляла волосы или кусала губу.

К тому моменту, как машина остановилась у его дома, воздух между нами стал плотным, как перед грозой. Он заглушил двигатель, отстегнул ремень и повернулся ко мне. В свете уличных фонарей его глаза горели.

— Мэй, — сказал он тихо, и мой позвоночник прострелило от одного его голоса. — Ты понимаешь, что со мной происходит?

— Понимаю, — прошептала я. — Со мной то же самое.

Он потянулся ко мне. Поцеловал. Его рука легла на мой затылок, притягивая ближе, другая скользнула по бедру вверх. Я застонала ему в губы — тихо, гортанно, и он ответил низким рыком. Желание, что копилось весь день, стало осязаемым. Оно висело в воздухе, оно дрожало между нами, оно пульсировало в каждой клеточке тела.

— Идём, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. — В дом. Пока я не взял тебя прямо здесь.

— Рэн… — выдохнула я, всё ещё чувствуя его губы на своих.

— Идём, Мэй, — он вышел из машины, обошёл её, открыл дверь с моей стороны и подал мне руку. Его ладонь была тёплой, крепкой, надёжной. Я вышла на негнущихся ногах, поправила юбку, подняла глаза и в следующую секунду он вжал меня в машину.

Его тело прижалось к моему — горячее, твёрдое, требовательное. Губы накрыли мои в жадном, глубоком поцелуе, а руки уже путешествовали по телу. Сжимали талию. Гладили бёдра. Скользнули выше, к груди, и я ахнула ему в губы. Он рыкнул в ответ и поцеловал ещё глубже. Мы стояли у машины, посреди его двора, под старыми соснами и луной, и он целовал меня так, будто мы не виделись месяц. Будто не мог насытиться.

Мои пальцы вцепились в его рубашку.

— Моя Мэй, — прошептал он, отрываясь от моих губ и прижимаясь лбом к моему лбу. — Пошли, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего у меня по спине пробежали мурашки, волны мурашек, смешанные с жаром. Он взял меня за руку и быстро повёл в дом.

В доме стояла тишина. Ни одного духа. Ни Калеба, ни Ли, ни маленьких лисьих духов, что обычно выглядывали из каждого угла. Ни шороха. Ни тени. Будто они знали. Будто понимали: сейчас не время для игр.

Он провёл меня через холл, через коридор, где на стенах темнели старинные гравюры с лисами. Остановился перед дверью. Открыл её. Я замерла на пороге. Спальня. Его спальня. Огромная кровать с тёмным балдахином, приглушённый свет от каменного фонаря за окном.

Он обернулся ко мне.

— Мэй… я… — он осёкся, будто подбирая слова. Будто боясь спугнуть. Будто давая мне последний шанс отступить.

Но я не отступила. Я подошла к нему сама. Встала на носочки, положила ладони ему на грудь и поцеловала. Медленно. Нежно. Слова не нужны, когда я чувствую то же самое. Когда моё сердце колотится в том же ритме, что его. Когда каждая клеточка тела поёт: «Да. Да. Наконец-то».

Он замер на секунду. А потом его руки обвили меня, и он ответил. Дверь за нами закрылась.

Он повалил меня на кровать. Мягко, но неудержимо, как волна, что накрывает берег. Я утонула в его руках, в его губах, в его запахе. Балдахин над нами качнулся, пропуская лунный свет, и тот рисовал серебряные узоры на его плечах, на моих волосах, на смятых простынях.

Он целовал меня. Его губы скользили по моему лбу, по векам, по скулам, по шее — туда, где бился пульс. Я выгибалась ему навстречу, и он тихо, гортанно выдыхал моё имя, как молитву.

Его пальцы начали расстёгивать пуговицы на моей блузке. Одну за другой. Я лежала под ним, смущённая, взволнованная, но не испуганная. Блузка распахнулась, и он на секунду