Безрассудная любовь - Татьяна Милях

– Михаил Григорьевич, прошу меня простить, но я хочу расторгнуть нашу помолвку. Я не могу жениться на вашей дочери

– Но… Сергей Дмитриевич… Я не понимаю… Что случилось? – растерялся граф.

– Мне изначально не следовало делать предложение Наталье Михайловне. Я совершил ошибку и виноват перед вами.

– Объясните же, наконец, в чём дело? – разволновался отец.

– Наталья Михайловна замечательная девушка и заслуживает уважения, но я не смогу сделать её счастливой. Я не люблю Натали, а она не любит меня. Зачем же нам мучить друг друга? Поэтому ещё раз прошу простить меня и расторгнуть помолвку.

Не в силах осознать сказанного, граф, нахмурившись, стучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла.

– Вы понимаете, что тем самым вы подрываете репутацию моей дочери? –  Воронцов сурово взглянул на князя.

– Репутация Натальи Михайловны не пострадает. Всю вину за сей конфуз я возьму на себя. В обществе прекрасно известно о моих порочных связях с актрисами, и я сам пущу слух, что расторжение помолвки было исключительно вашим желанием, – заверил Шелестов и доверительно взглянул на графа. –  Михаил Григорьевич, если вы действительно хотите счастья своей дочери, подумайте над предложением графа Белозёрского. Уверяю, он испытывает к Наталье Михайловне самые глубокие чувства, и даже если вы за ней не дадите ни гроша, он всё равно будет рад назвать её своей женой.

Сердито надув щёки, граф исподлобья зыркнул на молодого нахала:

– Вы ещё будете меня учить?! – фыркнул он.

– Простите, – со всей учтивостью, на которую был способен, поклонился Шелестов. – Думаю, мне лучше удалиться.

Оставив отца Натали осмысливать сложившееся положение, князь покинул кабинет и, не задерживаясь, направился к выходу из дома. Оказавшись на улице, Сергей Дмитриевич облегчённо вздохнул, словно ему чудесным образом удалось избежать эшафота. Теперь ему было, что сказать Дашеньке, и, остановив пролётку, он приказал:

– Гони к Михайловскому!

В фойе театра Шелестов наткнулся на господина Кошелева.

– Трофим Акимович, мадмуазель Легран репетирует на сцене? –  поинтересовался он.

– Странный вопрос, ваше сиятельство. Я полагал, это именно вы потребовали от мадмуазель Легран покинуть театр, – недовольно взглянув на князя, проворчал антрепренёр. –  Она взяла расчёт. И это в самом начале сезона! А я болван заранее не продлил с ней контракт! – в отчаянье взмахнул он руками.

– Что значит «взяла расчёт»? – растерялся Сергей Дмитриевич.

 Антрепренёр, с недоверием разглядывая собеседника, замер:

– Раз вы здесь не при чём, значит, нашу примадонну переманили в другой театр, – осенило его. –  Как я сразу об этом не подумал!? Сергей Дмитриевич, родненький! Умоляю! Переговорите с ней! Я готов повысить мадмуазель Легран жалованье!

Слушая причитания Кошелева, князь всё больше хмурился. Разумеется, он не собирался уговаривать мадмуазель Легран вернуться на сцену, как раз наоборот, Трофим Акимович был прав: Шелестов надеялся уговорить Дашеньку отказаться от карьеры актрисы. Распрощавшись с расстроенным антрепренёром, Сергей Дмитриевич поспешил на Мойку в прежнюю квартиру mademoiselle Томилиной.

Стоило князю подойти к дверям подъезда, как его встретил знакомый дворник:

– Давненько вас не видали, барин. А вы к кому? – с любопытством посмотрел он на Шелестова.

– Мадмуазель Легран дома?

– Так как вы барышню увезли, так она больше и не появлялась, – удивлённо вскинув брови, ответил мужик.

Шелестов озабочено нахмурился:

– Я могу зайти?

– Так идите. Квартирка свободная. Барышня же за год вперёд оплатила.

Перешагнув порог, Сергей Дмитриевич убедился: Дашенька сюда не возвращалась. Вокруг ощущалось запустение, и сердце мужчины мучительно защемило. Князь обвёл взглядом простенькую мебель и стены: как же он был счастлив здесь! В этой невзрачной, маленькой и порой холодной комнате. Шелестов подошёл к окну: вот здесь он впервые увидел мадмуазель Легран без грима и вуали. Она выглядела такой беззащитной и хрупкой и смотрела на него огромными испуганными глазами. Теперь Шелестов понимал причину её страха.  Он вздохнул. Дашенька любила стоять возле окна и наблюдать за суетой Петербургских улиц. От воспоминаний в висках гулко застучало, и, пытаясь остудить жар, Сергей прислонился лбом к холодному стеклу. От взволнованного дыхания на окне появилась испарина, сквозь которую проступили когда-то написанные Дашенькой буквы «С» и «Ш».

Шелестов осторожно прикоснулся к своим инициалам. Ему хотелось уловить в своих ладонях тепло нежных девичьих пальчиков. «Дашенька! Любимая…» – прошептал он и зажмурился. Грудь разрывало от тоски и боли. Некоторое время постояв на месте, Сергей очнулся из забытья и, ещё раз окинув затуманенными глазами комнату, направился к выходу.