Переступая грань - Елена Катасонова

- Занимайся своей наукой, - решительно сказала Лера. - Уроки давать буду я.

Мысль о Лере смутила. Во вторник она вернется, и что тогда? Хорошо хоть не в понедельник! Никогда Женя не жил двойной жизнью - так, мелкие интрижки на море, гаснувшие в Москве после двух-трех звонков. Да ему никто всерьез и не нравился. С Лерой спали все реже и равнодушнее; он уж думал, что как мужчина идет к финалу, и вдруг... "Какая женщина мне досталась!" задыхаясь от изумления, благодарности судьбе, подумал Женя. Нет, Таню он не отдаст. "Ведь это любовь? - спросил он себя, заранее зная ответ. - Да, любовь. Только бы она мне поверила и меня не бросила! Придется сказать про Леру - нельзя не сказать. Придется объяснить: это совсем другое..."

Так думал Женя, пока одевался, завтракал и садился перечитывать им написанное. И весь день ему работалось азартно и споро, как во времена юности, потому что он ждал Таню, ее возвращения с дачи. "Мама и дочка..." Мужа, теперь уже ясно, нет. "Какая женщина мне досталась! - снова подумал Женя. - Да еще свободная. Ужасно, если б ее кто касался!" Невыносимая ревность полоснула по сердцу, и это тоже было впервые: Женя искренне считал себя неревнивым, да он и был таким! Но сейчас при одной только мысли, что мог быть муж, кровь бросилась в голову, мучительно заболел затылок. "Но ведь его нет, - сказал себе Женя. - Чего же ты сходишь с ума?.. Это потому, что люблю, - понял он, и ему стало страшно и радостно. - Скорей бы она приехала. Скорей бы ей все сказать!"

6

Метель улеглась так же внезапно, как и возникла. Когда Таня вышла на улицу, снег уже был вязким и мокрым, под ногами хлюпало какое-то месиво, и в который раз Таня порадовалась, что купила себе ботинки на толстой резной подошве, да еще так дешево, можно сказать, задаром, хоть и новые, но в "секонд-хэнде".

- Что за зима такая? Две недели до Нового года, а опять слякоть...

У мамы, как всегда, было тепло, вкусно и радостно.

- Ты - как?

- А ты?

- А Сашка?

- По английскому пять. Остальные похуже.

Сашка - худенькая, нескладная, стремительно из всего выраставшая, вихрем налетела на мать, обняла, закружила по комнате.

- А у нас будет бал. Бал, бал, бал!

- Да знаю я, знаю, - смеясь, отбивалась Таня. - Ты бы лучше подумала о контрольных.

- Нет, - отчаянно замотала головой Сашка. Темные, как у матери, волосы разлетелись в стороны, словно сдутые ветром. - Лучше - о бале! - Она так заразительно расхохоталась, что, не выдержав, засмеялись и мама, и бабушка. - Внимание! - торжественно объявила Сашка. - Через пять минут выйдет королева бала!

Она скрылась в своей - крохотной, но своей! - комнатке ("Только не заходите!") и возникла снова - в белом, на чехле, платье с широким атласным поясом, завязанным пышным бантом на талии, сзади. Встала перед мамой и бабушкой, не зная, куда девать руки, угловатая и смущенная, с чуть наметившейся грудью, длинноногая, как жеребенок. Зеленовато-синие Танины глаза вопросительно смотрели на мать. Марина Петровна с тем же выражением ведь она покупала материю, шила! - переводила взгляд с дочери на внучку.

- Ну как? - вместе спросили они.

- Здорово! - похвалила Таня. - Ох, мамочка, что бы я без тебя делала?

- Да уж, да уж, - посмеивалась Марина Петровна, радуясь дочке и внучке и что так угодила с платьем.

Таня принялась разгружать две огромные сумки. Чего там только не было!

- О Господи, - всплеснула руками Марина Петровна. - И куда это ты всего навезла? Как в старые времена...

- Да, времена другие, - согласилась с матерью Таня. - Все есть! Но зато вот-вот взлетят к Новому году цены. Они и так растут каждый день, а уж к празднику-то... Как у вас, кстати, с деньгами?

- Нормально! - дружно ответили Саша с бабушкой и засмеялись, переглянувшись.

"Значит, уже купили подарки", - поняла Таня.

- Тут я привезла немного, - сказала она. - Выдали за консультации.

- Мне - тоже, - сдержанно сообщила Марина Петровна.

Она гордилась тем, что, несмотря на инфляцию и вообще трудности, у нее не переводилась частная практика, и дело было не только в деньгах, больше в признании: диагностом Марина Петровна была превосходным, в Кунцеве ее знали давно, и цепочка - от отца к сыну, от матери к дочке и даже внукам не прерывалась. Ну разве можно при таком раскладе переезжать? Да ни за какие коврижки!..

- Кончится тем, что перееду я, - после очередных уговоров и споров говорила Таня.

- Ага, ты моложе, - смеялась мама. - А больницу и поликлинику мы тебе подберем.

- А мои больные? - самолюбиво напоминала Таня.

- Ничего, и здесь породнишься, - уверенно обещала мама.

"Откуда в ней столько радости? - удивлялась Таня. - Ведь их поколению еще как досталось! Может, как раз поэтому? Что все ужасное - в прошлом?" Таня вдруг засмеялась.

- Ты чего? - удивилась Марина Петровна.

- Помнишь, что в прошлом году выдала Сашка? - продолжая смеяться, спросила Таня.

- Да она много чего выдавала...

- Шла на экзамен, отчаянно трусила, ты ее, как могла, успокаивала, а она - в ответ: "Да-а-а, бабушка, тебе-то хорошо: у тебя все в прошлом..."

- Так и сказала? - улыбнулась Марина Петровна. - Что ж, как ни странно, в чем-то она права: много проблем решено, отпало - учеба, поиски места в жизни, всякие там страсти...

Таня покосилась на дочь. Саша, не замечая вокруг ничего, кроме своего отражения, не отрывала восхищенного взгляда от зеркала.

- Ты имеешь в виду любовь? - осторожно спросила Таня.

- Плотскую, - уточнила мама.

- Но это же высшее счастье, - неуверенно возразила Таня.

- Высшее счастье - любовь вообще. - Марина Петровна смотрела на дочь серьезно и даже строго; обе знали, о чем идет речь. - Вот вспомнишь мои слова, когда появится у тебя внук или внучка. Такую любовь пока ты не знаешь.

- Почему? - обиделась Таня и взглянула на Сашу.

- Да, конечно, - поняла этот ее взгляд Марина Петровна. - Но у тебя пока еще много другого, а с годами... Впрочем, увидишь...

Она осеклась: Саша уже не смотрела в зеркало, а переводила взгляд с матери на бабушку - с любопытством, недоумением.

- Эй ты, ушки на макушке, - весело затормошила дочь Таня. - Хватит красоваться! Снимай-ка платье, буду гладить.

Саша не очень охотно скрылась в своей комнате, оставив на всякий случай дверь приоткрытой - как что интересное, так ее изгоняют! - но мама с бабушкой уже замолчали. "Эх, жизнь!" - вздохнула Саша и вышла в джинсах и свитере; бальное платье было перекинуто через руку.

Таня любовно и тщательно гладила платье, думая о Саше и маме и о себе - их неразрывной близости и огромном, в полтора часа, расстоянии, их разделявшем, - потом повесила платье на плечики на дверцу шкафа, и все сели обедать. И так уютно, тепло и покойно было втроем, что Таня, вспомнив разговор с Женей, почувствовала нечто вроде угрызения совести: наговорила черт знает что - и печально-то ей, одиноко, - а стоило перешагнуть порог отчего дома, как все ее терзания рассыпались в прах. Мама, такая родная каждая морщинка, каждый волосок серебряных, забранных старинным гребнем волос, и прожитые годы - в глазах; тонконогий жеребенок Сашка, вся любопытство, порыв и радость; и тихонько постукивают на стене бабушкины часы, а рядом висит та самая фотография, которую хорошо, что не сняли.