Мастер и марионетка - Бренди Элис Секер

— Я тут подумала… — говорю я остальным. — Есть способ вытащить вас троих из всего этого. — Рут поднимает голову. — Дом моего детства и дом Кейна находятся в глуши и пустуют. Они совершенно пустые. Может, мы проводим вас, Кейн научит вас охотиться, и вы сможете жить там свободно. Тогда вам не придётся тащиться за нами в то, что предстоит мне и Кейну. Вас больше не будут преследовать, и вы не рискуете снова оказаться в психушке.

Мои друзья молча сидят, глядя в разные стороны. Свет костра, как апельсиновый мармелад, рисует новые тени на их лицах. Вход в пещеру гудит и поёт под вой ветра, несущегося в бой. Наш костёр потрескивает, а уютный аромат горящего дерева смешивается с запахом замёрзших сосен.

Первым говорит Чеккисс.

— Мы никуда не пойдём без тебя, дорогая.

Его слова звучат окончательно. Без намёка на переговоры или компромисс.

Я чувствую, как слева от меня Рут кивает.

— Теперь мы семья. А семья держится вместе, — добавляет Найлз.

Рут обнимает меня за плечи, её голова мягко ложится в изгиб моей шеи. Я вдыхаю её сладкий запах — клубники и дождевой воды.

— Я знаю. Но я не смогу спать по ночам, если с вами что-то случится, — говорю я.

— А мы не сможем спать, если что-то случится с тобой, — Чекисс проводит рукой по виску, его светло-коричневая кожа меняет оттенок в тени. — Мы будем поддерживать друг друга, оставаясь вместе. Одинокий волк не выживет без своей стаи. Он умрёт от голода или будет загнан хищниками. Вместе мы сильнее.

Но только не Дессин. Он сильнее и быстрее, когда ему нужно заботиться лишь о себе.

— Просто… теперь у Демехнефа стало больше слабостей, чтобы давить на Дессина. Раньше это была только я, а теперь ему нужно присматривать за всеми нами. Даже представить не могу, каким грузом это для него. — Я вспоминаю вину, которая держала Кейна в его личном аду, когда он узнал, что Альбатрос сделал со мной. Он винил себя, и сколько бы я ни пыталась его переубедить, эта боль останется с ним навсегда.

Маленькая рука Рут скользит по моему запястью, сжимая мою ладонь. Она тёплая и мягкая, будто только что намазана кремом.

— Тогда как нам решить этот вопрос? Потому что, если бы всё зависело от нас, мы бы остались с тобой. Но мы не хотим усложнять и без того трудную ситуацию для вас обоих. Честно говоря, мы даже не знаем, почему вы бежите и что Демехнеф от вас хочет, — говорит Рут.

Я обдумываю её слова осторожно, будто её вопрос сделан из стекла и вот-вот разобьётся. Я хочу, чтобы они остались, чтобы скрашивали нам этот путь. Хочу видеть лицо Чекисса, когда мы будем идти под сенью деревьев. Хочу слышать, как Найлз жалуется на что-то незначительное. Хочу слушать их споры. Хочу продолжать говорить с Рут о Кейне и слышать её мнение о том, что мне делать с моими чувствами к нему. Я очень хочу, чтобы они остались.

— Думаю, справедливо, если решение примет Кейн. Это он будет отвечать за нашу безопасность. Пусть он решает, остаёмся мы вместе или нет, — уверенно отвечаю я.

Мы напрягаемся, когда Уорроуз проходит сквозь завесу холодной пыли, неся на плече горную кошку. Его нахмуренный лоб выдаёт, что он замёрз и, возможно, слегка раздражён. Я вскакиваю и бегу ко входу в пещеру, ища Дессина. Резкий ветер бьёт по коже, как мокрое полотенце. Ослепляющие белые вихри снега и резкий серый свет неба заставляют мои глаза слезиться, но я вижу, как он приближается, а рядом с ним бежит Дайшек.

Он встречается со мной взглядом, выходя из бури, и бросает мёртвое животное перед костром.

— Привет, — выдыхаю я.

— Привет, — он улыбается, тёплой и глубокой улыбкой, от которой у меня ёкает в животе.

Кейн.

Я оглядываюсь на Уорроуза, который наблюдает за мной сквозь пламя, разделывая горных кошек так ловко, будто может делать это с закрытыми глазами.

— Трудно угнаться, да?

Я улыбаюсь ему.

— Нет, не для меня.

— Я встретил Дессина, когда мне было десять, Фоксема — в одиннадцать, а Сайфера — когда мне исполнилось четырнадцать, — он кивает, вспоминая каждую из его личностей. — Я думал, он притворщик. Театральный ублюдок.

Кейн слушает, готовя убитых животных. Я сажусь между двумя мужчинами, ожидая, когда Уорроуз расскажет мне больше, заполнит пробелы, которые до сих пор делают его загадкой.

— Лишь когда я встретил Дайя, я полностью поверил в то, кто он. Во все его лица. — Уорроуз печально улыбается мне, хмуря брови, будто решая, стоит ли продолжать. Он красивый. На дюйм ниже Кейна, с густыми ресницами, ямочкой на подбородке и голосом, похожим на скрип песка и гравия.

— Ты встречал Дайшека? — спрашиваю я.

Он бросает взгляд на огромного зверя, охраняющего вход, внимательно следящего за любым движением. Снежинки тают на его шерсти.

— Нет. Я встретил зверя, в которого он превращается, когда его вынуждают. — Ворроуз смотрит на Кейна, молча спрашивая разрешения.

— Лучше не надо, — Кейн даже не поднимает головы.

— А как сильно ты разозлишься, если я всё равно расскажу?

— Ты рассказываешь не только ей. — Кейн отрывается от мяса, переводя взгляд на Рут, Чекисса и Найлза, которые собрались вокруг, жадно слушая. Полностью заворожённые Уорроузом.

— Мы умеем хранить секреты, — тихо предлагает Рут.

Кейн вздыхает.

— Пожалуйста, опусти подробности.

Уорроуз усмехается, поднимая брови с выражением «я расскажу тебе позже».

— В тренировках Демехнефа был момент, когда от тебя требовалось уничтожить личность после убийства. То есть сделать человека неузнаваемым. То есть разорвать его так, чтобы никто не понял, кто это был.

— Это слишком графично, — упрекает Кейн. — Мне поручили проделать это с пожилым мужчиной.

Уорроуз вздыхает, покачивая головой.

— И впервые за всё время тренировок я не смог этого сделать. Я отказался. Должны же быть какие-то границы. Вот они и наступили. Но поскольку я отказался… они привели Дессина раньше, чем он был готов, раньше положенного возраста. Ему было всего двенадцать.

Я не могу оторвать взгляд от Кейна, переворачивающего мясо на палочке, сосредоточенного на том, чтобы накормить нас. Моё сердце сжимается, колотится и опускается в желудок.

— Я видел, как это произошло. Раздел. Зверь, в которого он превратился. Это… — он тяжело выдыхает. — Это не было человеческим. Я чувствовал себя последним подлецом за то, что годами думал о нём самое