Служанка и виконт - Пэм Розенталь

Глупо сидеть здесь в этом платье. Пышные юбки не поместятся в качалке, и нелепо кормить Софи облаченной во всю эту красоту, как роскошно разодетая Мария Антуанетта, позирующая с детьми для семейного портрета. Но снять платье — значило для нее приблизить конец. Она понимала, что эта женщина в элегантном платье и драгоценностях — не она, но ничего не могла с собой поделать. Мари-Лор хотелось выглядеть так еще некоторое время. Пока Жозеф не вернется домой.

Прошло около часа, и за окном стемнело. Проснулась Софи. Мари-Лор зажгла лампу. Осторожно, аккуратно накинула на себя полотенца, опустилась вместе со своими широкими юбками на краешек кресла-качалки и поднесла голодного ребенка к груди.

— Красиво, не правда ли, дорогая? — прошептала она, когда дитя зачарованно уставилось на сапфировое колье, хлопая по нему кулачком.

Раздавшийся в комнате тихий звук заставил Мари-Лор вздрогнуть и поднять глаза. Как долго простоял Жозеф, прислонившись к косяку, сложив на груди руки?

— Прости, что подглядываю, но я просто забылся, глядя на вас обеих. Я был на приеме, — добавил он. — Должен был поговорить с людьми, с Жанной и, конечно, с месье Франклином.

— Конечно, — согласилась Мари-Лор. Если бы она осталась с ним, то всегда бы ждала, пока он наговорится с «людьми». Но сейчас она не станет об этом думать. — Иди сюда, — позвала Мари-Лор, — можешь посмотреть на Софи.

Он встал позади нее и наклонился к ребенку.

— У нее голубые глаза.

— Сначала мы думали, что они голубые потому, что такие у всех младенцев, — ответила она. — Все думали, что у нее будут черные глаза, потому что она похожа на тебя. — Но Софи удивила нас.

— Твои глаза. — Голос, у Жозефа дрогнул. — Она похожа сразу и на меня и на тебя. Удивительно.

— Она скоро начнет улыбаться. Она родилась раньше времени и больше похожа на шестинедельную, чем десятинедельную. Так говорит мадам Рашель. Но у Софи очень хороший аппетит.

Словно демонстрируя свое искусство, малышка прикрыла глаза и энергично засосала. Мари-Лор поморщилась.

— О, — ласково заговорила она, — полегче, дорогая. Помедленнее, помедленнее.

— Это больно? — с беспокойством спросил ветеран дуэлей и военных действий.

— Иногда. Да, немножко. Но эту боль не назовешь неприятной.

Мари-Лор улыбнулась, устраивая Софи на плече. Жозеф молчал, очарованный и несколько оробевший от таинственных манипуляций, которые производила Мари-Лор, — отрыжка, подмывание, пеленание.

— Теперь ее можно уложить спать. — Мари-Лор едва не спросила, не хочет ли Жозеф подержать ребенка, но сдержалась, молча наблюдая, как он склонился над задрапированной кружевами плетеной корзиной и поцеловал свою дочь.

Они стояли в нескольких футах друг от друга посередине голубой спальни, смущенные и решительные, как в первую ночь. Мари-Лор сбросила накинутые на нее полотенца.

— Я боялась испортить платье, — тихо объяснила она. — На него, знаешь ли, затрачено столько труда.

Прерывисто дыша, Жозеф шагнул к ней.

— Оно прекрасно. Ты — прекрасна. — Он потянул за ленту на лифе. — Позволь мне развязать.

Одежда — шелк, ленты и кружева медленно опадали на темный ковер, как лепестки цветка от дуновения ветерка. Мари-Лор стало немного страшно, когда были сброшены корсет, кринолин и нижние юбки. Как он отнесется к ее покруглевшему животу, от которого она еще не избавилась? Но Жозеф восхищенно улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать его. Выпрямившись, он сжал руками ее потяжелевшие груди и тоже поцеловал их.

— Стой спокойно, — чуть охрипшим голосом сказала она, быстро развязывая его галстук, — теперь моя очередь раздевать тебя.

Камзол, жилет, башмаки, чулки, рубашка. Она слегка прикасалась губами к его шее, груди и животу, чувствуя, как напрягаются его мускулы.

— У тебя это хорошо получается, — сказал Жозеф, когда Мари-Лор наклонилась, чтобы расстегнуть его панталоны. — Я имею в виду, — засмеялся он, — расстегивать пуговицы.

Но конечно, он имел в виду не только это. Они посмотрели друг на друга, и она стала спускать панталоны с его бедер.

— Нет, — добавил он. — Я хотел сказать, что ты хороша во всем — как говорила о тебе та горничная. Ты мне об этом писала. Помнишь?

«Хороша в постели», как не особенно изящно выразилась Клодин. Что же, вероятно, это так. Дрожь пробежала по телу Мари-Лор, ее расстроило и в то же время возбудило то, что он так холодно оценивал ее.

И тут она забыла обо всем. Гибкий и прекрасный, упругий и возбужденный, он словно расцветал под ее взглядом. «Какой красивый, — думала Мари-Лор. — Элегантный, как турецкая сабля султана. Как хорошо видна каждая вена, так мило вылепленная на темной плоти». Она, по-прежнему стоя на коленях, смело и в то же время робко вобрала его в свой рот.

Он удлинялся и увеличивался, обхваченный ее накрашенными губами. Она играла с ним, втягивала его, ненасытная, как голодная Софи.

Она не торопилась, лаская плоть все сильнее и нежнее. Она уступала ему ведущую роль, вдыхала его запах, радостно вспоминая форму и вкус. Бог мой, как давно это было!

Жозеф взял в руки голову Мари-Лор и двигал ее то быстро, то медленно, то снова быстро. Он торжествующе вздохнул, когда посыпались на пол шпильки и старательно уложенная прическа превратилась в роскошный беспорядок. Его вздохи становились все глубже, сильнее, переходя в стоны, рычание. Мари-Лор прижималась к нему все сильнее. Она хотела его еще ближе, хотела утонуть в нем. Она прижималась к его ногам, как в шторм прижимаются к корабельной мачте, она пила приливы и потоки, струившиеся ей в рот, живые и соленые, как морская вода.

Потом Мари-Лор глубоко вдохнула, как делает пловец, вынырнув на поверхность. Он поставил ее на ноги, не отрываясь от ее губ.

— Это ужасный эгоизм наслаждаться, поедая меня? — проворчал он.

Сплетясь телами, они неловко, мелкими шагами двинулись к кровати.

— Наверное, — рассмеялся Жозеф, когда они оба рухнули на постель. — Но теперь я готов дать тебе что-то послаще.

Он не изменился. Оставаясь таким же эгоистичным и настойчивым, жадным и решительным, требующим от партнера такой же неутомимой ненасытности. Медленно, терпеливо, с дразнящей безумной самоуверенностью он ласкал ее губами, руками, а его глаза, как всегда насмешливо, блестели от удовольствия.

Мари-Лор выгнула спину и, закинув руки за голову, уперлась ими в резную спинку кровати. Он целовал ее тело, касался языком самых интимных мест, его теплое дыхание возбуждало не меньше, чем его губы и язык. В ее голове проносились фразы из его писем.

«Мой язык, мои губы радостно…»

«Ах да. Я останавливаюсь на мгновение… а ты стонешь, выгибаешь спину… но нет, еще нет…»

Еще нет! Ее прерывистое дыхание сменялось глубокими, сотрясающими вздохами и хриплыми стонами. Его руки обхватили ее ягодицы, подняли, не позволяя шевельнуться. А он все еще ждал, терзая ее сотнями легких поцелуев.