Седьмая девственница - Виктория Холт

— Маленькая умница! — потом нахмурился. — Будь только еще умнее, любовь моя, и не суй свой нос в мои дела.

— Но, Джонни… я твоя жена.

— Положение, которого ты добилась за счет взяток и подкупа.

— Что?

Он громко рассмеялся.

— Ты забавляешь меня, Керенса. Я никогда не видел, чтобы так входили в роль. Ну прямо хозяйка поместья. Даже моя мать не напускала на себя вид этакой важной дамы. Я уверен, что твое место при королевском дворе — мы здесь, в Сент-Ларнстоне, слишком просты для тебя.

— Мы можем говорить серьезно?

— Именно этого я и хочу. Я прошу тебя не лезть не в свое дело.

— Джонни, если есть какой-то выход, я хочу найти его. Нужно подумать о будущем Карлиона.

Тут он встряхнул меня.

— Предупреждаю тебя, Керенса: мне не нужны твои советы, не нужна твоя помощь.

— Но ведь это касается нас обоих.

Он оттолкнул меня и удалился.

У меня было неприятное ощущение, что не только недостаток денег беспокоил Джонни. Он не хотел довериться мне; временами у меня создавалось впечатление, что он меня ненавидит; но я твердо решила все узнать.

Бывали дни, когда он уезжал после ленча в Плимут и не возвращался до позднего вечера. Другая женщина? У меня внезапно мелькнуло подозрение, что это она его губит; лично мне было все равно, но я беспокоилась за Карлиона.

Джонни был беспечным человеком; иногда он забывал запереть свой письменный стол.

Я говорила себе, что все, что я делаю, делается для Карлиона, и, хотя мне не доставляло удовольствия копаться в его бумагах, ради сына я готова была пойти и на это.

Однажды утром, когда Джонни оставил стол незапертым, я узнала, что хотела.

Джонни играл в карты. Этим объяснялись его частые поездки в Плимут. Он глубоко увяз в долгах, и большая часть их была карточными долгами.

Мне предстояло положить этому конец.

Джонни в очередной раз не было дома. Я догадывалась, что он в игорном клубе в Плимуте. Я была очень зла на него. Накануне я на него напустилась, сказав, что знаю, чем он занимается, и требуя ответить, нет ли у него безумной идеи выиграть состояние. Я видела, что именно на это он и надеется.

Но ничем не могла остановить его.

Меллиора и я обедали вдвоем. Она знала, что я обеспокоена, потому что всегда способна была чувствовать мое настроение; и догадывалась, что беспокойство мое связано с имением.

— Все идет как-то не так с тех пор… — начала она.

Я не ответила. Я не выносила, когда она начинала говорить о своем Джастине.

Она замолчала, опустив глаза; я знала, что она думает о том, как могло бы быть. Видела ли она себя, сидящую за этим столом рядом с Джастином, который улыбается ей, рядом со счастливым Джастином, довольным своим браком? Думала ли она о своем сыне — будущем сэре Джастине — который в это время мог бы спать в детской?

Я рассердилась на нее.

— Дела в аббатстве с некоторых пор идут не очень хорошо, — резко сказала я.

Она играла ножом и вилкой.

— Керенса, скоро в округе будет много бедняков.

— Ты имеешь в виду, когда закроется шахта Феддера?

Она подняла глаза, полные жалости, и кивнула.

Теперь уже скоро, — продолжала она. — И тогда…

— Мне кажется, всех нас ожидают тяжелые времена, — я не смогла побороть в себе желание узнать, что у нее на уме, поэтому продолжала: — Меллиора, ты что-нибудь получала от Джастина в последнее время?

— Уже два месяца ничего не получала, — ответила она, и голос ее звучал спокойно. — Его письма очень изменились.

— Изменились? — Я гадала, заметила ли она страх в моем голосе, когда я это произнесла.

— Он кажется… более спокойным. Умиротворенным.

— У него кто-то есть?

— Нет. Он просто успокоился… духовно.

Я резко сказала:

— Если бы он действительно любил тебя, Меллиора, он бы тебя никогда не покинул.

Она спокойно смотрела на меня.

— Наверное, есть несколько видов любви, Керенса. Наверное, нам трудно понять их все.

Я почувствовала презрение к ним обоим — и к Джастину, и к Меллиоре. Мне не в чем упрекать себя. Они оказались не способными на глубокую и страстную любовь. Любовь для них — это что-то правильное и управляемое. Так не любят. То, что я сделала, не должно меня угнетать. В конце концов, если бы они действительно любили, они бы не позволили себя разлучить. Единственная стоящая любовь — это такая, ради которой можно забыть все практические соображения.

Неожиданно до нас донеслись необычные звуки: топот ног, голоса.

— Что происходит? — спросила я, и мы замолчали, прислушиваясь, в то время как голоса приблизились. Я услышала громкое звяканье дверного колокольчика, после чего последовали молчание и шаги Хаггети. Затем опять звуки голосов, и Хаггети вошел в столовую. Когда он вошел, я подняла глаза.

— Да, Хаггети. Он кашлянул.

— Это депутация, мэм. Они хотят видеть мистера Сент-Ларнстона.

— Вы сказали им, что его нет дома?

— Да, мэм, но, думаю, они не очень-то мне поверили.

— Что это за депутация?

— Ну, мэм, там несколько человек вроде бы от Феддера, и с ними Сол Канди.

— И они пришли сюда? — спросила я. — Зачем?

У Хаггети был смущенный вид.

— Ну, мэм, я же им говорил…

Я знала, зачем они пришли. Они хотели, чтобы шахту Сент-Ларнстонов обследовали на наличие олова. Если она могла дать им работу, они хотели эту работу получить. А почему бы нет? Разве не могло это быть решением и наших проблем? Однажды шахта уже спасла аббатство. Почему бы ей не сделать этого снова?

Я сказала:

— Я встречусь с этими людьми, Хаггети. Проводите их в библиотеку.

Хаггети стоял в нерешительности; я властно посмотрела на него, и он пошел исполнять мое приказание.

В библиотеке я встретилась с ними лицом к лицу. У Сола Канди был важный и решительный вид. Серьезный человек, вожак, подумала я; и мне опять стало любопытно, что же он нашел в Хетти Пенгастер.

Сол был здесь главным, и я обратилась к нему.

— Вы пришли к моему мужу, но его нет дома. По деловым вопросам он обычно советуется со мной, поэтому, если хотите, можете сказать мне, зачем вы пришли сюда, а я передам это ему.

Они раздумывали; я видела скептическое выражение на нескольких лицах. Может быть, они не верили, что Джонни нет дома; может быть, они не хотели разговаривать с женщиной.