Нарушая правила - Юлия Устинова

Да ну нафиг.

— Ясно, — пытаюсь как можно тактичнее съехать с темы.

— Это твой ответ? — бурчит Тим.

— Я… Я же не должна отвечать прямо сейчас? А что будет, если мы не уживемся? Ну так бывает, — вспоминаю историю, которую рассказала мне Светлана. — Женятся по молодости, а через год разбегаются.

— Я больше не собираюсь с тобой разбегаться. Ты собираешься?

От его слов у меня опять екает сердце, я начинаю представлять нашу семейную жизнь, а потом, зажмурившись, качаю головой.

— Тим, это же полный бред!

Я отворачиваюсь от него.

— Ну нифига себе заявочка! — Тим касается моего плеча. — Дин, повернись.

— Давай не сейчас? — я оглядываюсь.

Тим отвечает не сразу.

— Ладно, — вздыхает он наконец. — Но обещай, что ты подумаешь. Свое предложение я озвучил, — по голосу понятно, что я уязвила его самолюбие.

Я снова к нему поворачиваюсь.

— Хорошо, — и в знак примирения лезу целоваться.

Перед тем, как заснуть, мы очень долго разговариваем. И от обычных тем про то, кто как сдавал сессию, с кем и где провел Новый год, переходим к более серьезным. Тим говорит о своем детстве, разводе родителей и в свойственной ему шутовской манере придуряется, рассказывая о жизни в доме отчима. Он перечисляет свои художества и даже смеется. А мне, если честно, совсем не смешно. В какой-то момент Тим тоже умолкает. Его грудь поднимается в тяжёлом вдохе, и я понимаю, что он прячет за всем этим ералашем.

И чтобы протянуть ему руку и свою душу, тихо начинаю рассказывать:

— Мою маму машина сбила. Может, когда в деревню заезжал, на столбе видел венок перед зеброй? — спрашиваю я.

— Нет, уже темно было, не обратил внимания.

— Вот и тогда было темно. Мама фельдшером работала, как раз с патронажа шла. Вот ее прямо там… Пешеходный переход уже потом сделали. Но маме это уже не помогло. И ведь мы даже не знаем… Тот, кто ее сбил, просто уехал. Очевидцев не было. Федеральная трасса — пойди разыщи кого.

— Надеюсь, этого урода жизнь наказала, — говорит Тим напряженным голосом. — Сколько тебе тогда было?

— Четыре года.

Я слышу, как он сглатывает вставший в горле комок.

— Это жесть, конечно.

— Да, папа нас один воспитывал, а потом и папу посадили.

— Он после матери таким стал? — меня настораживает странная интонация Тима.

— Каким — таким?

— Ну… ты только не злись, мне мать еще тогда рассказала, что он сделал с тем парнем. Что тот оглох… и все такое.

— Это же неправда! — протестую я. — Это неправда, — повторяю уже тише. — Костя мне говорил, что папу нарочно упекли. Тот, якобы, — я рисую в воздухе кавычки, — пострадавший был какой то шишкой или чьим-то там родственником. Вот папе и впаяли по полной.

— Да? Ничего себе, — удивляется Тим. — Ты к нему ездила?

— В тюрьму? — догадываюсь я. — Нет. Он нам не разрешает. Костя правда пытался сначала. Но папа ему сказал, что это не пионерский лагерь, и запретил его навещать.

— Так это вы сколько не виделись?

— Скоро будет пять лет, — вздыхаю я, представляя папу в тюремной камере.

Что он делает сейчас? Спит? Или нет? О чем думает?..

Тим больше ничего не спрашивает. Только очень-очень крепко обнимает меня.

Утром я просыпаюсь прижатой к стене, потому что Чемезов развалился на всю кровать. Я снимаю с себя его ногу, аккуратно перелезаю, надеваю тапки и потягиваюсь. С приветственным мурчанием на пол прыгает Тимошка. Он тоже спал с нами.

Еще не рассвело, на часах начало девятого.

Я заглядываю в зал, где нет дверей. Ян спит на диване. А на кухне Оля тихонько домывает вчерашнюю посуду.

— А тебе чего не спится? — спрашивает она.

Я сажусь на скамейку и протираю глаза.

— Мы скоро поедем. Не будем вам мешать.

— Ну что за фигня, Дин? — хмурится Оля. — Это из-за Кости, да? — Я упрямо смотрю в сторону. — Дин, не обижайся на брата. Он этого не хотел.

— А чего он хотел? — возражаю я. — Ты же сама видела, он весь вечер непонятный сидел, мы его поздравляем, а он как рыба молчит. А потом на человека накинулся. Это нормально, по-твоему?

— Нет, и ты сама знаешь, что Костя не такой, — тихо говорит Оля, опускаясь на табурет. — Ты просто не понимаешь.

— Чего ж я не понимаю?

— Ваш дядя продает сервис, — шепчет она, оглядываясь на приоткрытую дверь их с Костей спальни.

— Когда?

— Не знаю. Уже объявление дал, ищет покупателя. Костя не хотел вчера портить вам настроение, он сам утром только узнал, — вздыхает Оля. — Перепсиховал… Но он не со зла. И ты не злись, ты же знаешь, он за тебя…

— Не надо за меня извиняться, Оль, — из комнаты выходит Костя — заспанный и помятый. — Налей водички, пожалуйста, — просит свою девушку.

Сверкнув глазами в мою сторону, Оля встает.

Я помалкиваю, наблюдая за тем, как брат пьет, а затем садится на стул, где сидела Оля.

— Ну что, систр, ты все слышала, — опустив голову, он виновато пожимает плечами. — Я теперь безработный.

— Кость, неужели ничего нельзя сделать?!

Лицо Костика мрачнеет.

— Он просит двести за помещение и триста за оборудование,

— Он же купил его у папы гораздо дешевле!

— Это было пять лет назад, — напоминает брат.

— Да…

— У меня нет таких денег. Можно, конечно, тачку загнать, тысяч за сто пятьдесят.

— А кредит взять?

— Думаешь, я раньше не пытался? У меня плохая история и работа неофициальная… — Костя выдает самоуничижительную улыбку. — Короче… — И горестно вздыхает.

При взгляде на него, поникшего и тихого, у меня сердце кровью обливается.

— Это из-за меня, — бормочет Оля, которая до этой минуты стояла молча.

— Оль, хорош, — успокаивающе произносит Костя. — Мне бы все равно не хватило. И я догадываюсь, что речь идет о деньгах, которые Костя отдал, выручая Олю. — А ты, Дин, прости меня. И с парнем твоим я поговорю, извинюсь.

На лбу Костика проступает морщинка, он виновато поджимает губы.

Я грустно улыбаюсь ему. От вчерашней злости на брата не осталось и следа. И теперь я даже его понимаю, потому что сама сижу и злюсь на нашего предприимчивого дядю Петю.

Сволочь! Так бы и врезала кому-нибудь!

Уже позже, когда я собираю вещи и навожу порядок в комнате, Тим замечает мою нервозность.

— Дин, что случилось? — растерянно спрашивает он, проверяя спросонья свой телефон. — Опять брат быкует, да?

Недолго думая, я