Злой дьявол - Сиенна Кросс

Он приподнимается из кресла, возраст и ярость напрягают те же кости.

— Думаешь, ты можешь уйти из этого дома, и это не будет преследовать тебя? Наше имя? Людей, которым мы должны, и тех, кто должен нам?

— Думаю, меня уже достаточно преследовали. — Она склоняет голову, и впервые что-то горячее просачивается под лед. — Ты знал о Донале?

Шеймус замирает.

— Знал что?

— Что он надел на меня трекер в ангаре в Нью-Джерси. — Ее рот сжимается. — Мой собственный брат продал меня Тирнану, улыбаясь мне в лицо.

Крохотная пауза, затем отработанная усмешка.

— Твой брат делал то, что должен был.

— Значит, ты знал.

— Я сказал…

— Ты знал, — повторяет она, и тишина в этом уродливее любого крика. — Конечно, знал.

Его глаза вспыхивают.

— Ты долго жила на чужом милосердии, девочка. Не читай мне лекции о том, что нужно, чтобы эта семья дышала.

Она вдыхает один раз, контролируемый подъем и спад, и я вижу ту маленькую девочку, которой она, должно быть, была, запоминающую этот трюк перед зеркалом, чтобы слезы никогда не показывались.

— Если я уйду сейчас... я не вернусь. Никогда. Ни отца. Ни брата. Ты понял?

Он скалит зубы, как священник, произносящий приговор.

— Ты выйдешь за эту дверь, и ты не дочь мне. Белфаст не будет знать твоего имени.

Она кивает, будто его слова — доброта.

— Хорошо. Полагаю, мы закончили.

Моя рука сжимается на пистолете.

— Нет, мы не закончили, — вмешиваюсь я, выступая вперед, пока свет огня не загорается зеленым в моих глазах, и он наконец вынужден посмотреть на меня. — Я молча стоял в стороне, пока ты оскорблял женщину, которую я люблю, и теперь моя очередь говорить, ты, чертов ублюдок. — Я подхожу ближе, так что моя тень зловеще нависает над ним. — Ты не пошлешь людей. Ты не пошлешь сообщений. Ты даже не дыхнешь в ее сторону. То же самое касается Донала.

Он усмехается.

— Или что, мальчик?

— Или я преподам урок на том, что осталось от твоей империи, — шепчу я, потому что угрозы, произнесенные мягко, имеют свойство запоминаться. — Камень за камнем, имя за именем. Я уничтожу землю, на которой ты стоишь, пока даже твои призраки не смогут найти дорогу домой. А затем я приду за твоим сыном, и тебя оставлю на закуску...

Тишина приседает по углам.

— Прошу передай это сообщение и Доналу. У нас нет времени на еще один визит. — Затем я подмигиваю ему.

Лео двигается в дверях, как живая тень. Мои люди — статуи на периферии, уже намечают выходы и просчитывают катастрофу. Кэт стоит очень прямо, и я осознаю, что моя грудь болит за нее. За дерьмовый дом, в котором она выросла, за дерьмовую мать, которая ушла от нее, и за еще более дерьмового отца, который остался ее растить.

Взгляд Шеймуса скользит обратно к ней.

— Выбирай, девочка.

— Я уже выбрала, — отвечает она, и в этом есть какая-то грация. — Я собираюсь создать новую семью, папа. Настоящую. — Она поворачивается, проходя мимо старого дивана, мимо стертого порога, который она, должно быть, пересекала тысячу раз. Она не оглядывается.

Я оглядываюсь. Я хочу, чтобы он видел мое лицо, когда я скажу это.

— Надеюсь, каждая дверь, которую ты откроешь, будет отвечать отсутствием твоей дочери, и что это будет сжирать тебя заживо, кусок за дерьмовым куском.

Затем я разворачиваюсь на каблуках и следую за женщиной, которая заслужила гораздо большее, чем это.

Снаружи Дева смотрит, как мы уходим, дождь иглами бьет по камню. Лео бормочет чисто в микрофон, и ворота распахиваются шире, будто сам дом рад, что мы сняли груз с его совести.

Кэт не говорит ни слова, пока мы не добираемся до машины. Когда говорит, ее голос одновременно цельный и разрушенный.

— Спасибо, что не позволил Папе превратить это во что-то худшее.

Я убираю пистолет и открываю ей ладонь.

— Это и так было худшим. — Она колеблется, затем переплетает свои пальцы с моими. — Но последнее слово будет не за ним. — Я притягиваю ее ближе и целую ее костяшки, как клятву. — За нами.

ГЛАВА 45

ЖИТЬ

Катриона

Я проглатываю боль в горле, ту, что поселилась там на дни теперь, на месяцы, если быть до конца честной, и запихиваю рубашку в спортивную сумку. Время пришло. Я больше не могу откладывать. Я должна сказать ему.

Маттео у стола с телефоном в одной руке и ключом от комнаты в другой, уже наполовину собран. Он в секунде от того, чтобы вызвать самолет, проложить маршрут и сделать следующую невозможную вещь простой.

Жизнь, вместе, в Манхэттене. Но между нами ничего никогда не бывает просто.

— Подожди. — Я выдавливаю слово, сквозь боль.

Он останавливается, большой палец зависает над экраном.

— Кэт, чем скорее мы поднимемся в воздух…

— Подожди. — Мой голос тверже, чем я себя чувствую. Я встаю между ним и дверью, между нами и жизнью, которая движется дальше без нее. Но я знаю, что нет будущего, в котором она не существует. Я слишком долго скрывала ее.

На одно сердцебиение мы просто дышим. Затем его рука тянется к моей, притягивая меня к себе на колени. Я сажусь на него верхом, и кривая усмешка приподнимает уголки его рта. Дождь покрывает окно, как статика. Затем, сделав глубокий вдох, я скольжу пальцами к первой пуговице рубашки.

Его глаза вспыхивают, красивая смесь жара, рефлекса и памяти, и эта улыбка становится порочной, будто он не может иначе.

— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я…

Я уже чувствую, как он твердеет между моими ногами, и с этим приходит шепот жара. Часть меня хочет поддаться желанию, разворачивающемуся между нами, но это купило бы мне еще час, может, два. Это путь труса, а я уже жила этой жизнью годами. Это правда, которую я больше не могу держать похороненной.

— Дело не в этом. — Я осторожно улыбаюсь ему, прежде чем расстегнуть вторую пуговицу, затем третью. Моя рубашка распахивается, обнажая мою грудь. — Дай мне свою руку.

Он подчиняется, все еще сбитый с толку, и все еще немного потерянный от мышечной памяти. Я беру его ладонь и прижимаю ее плашмя к своей коже, прямо над сердцем, поверх чернил, хранящих самый драгоценный секрет.

— Прочитай, — шепчу я.

Его взгляд опускается. Цветок апельсина набит там, где всегда, маленькая надпись спрятана среди лепестков.