Призраки не плачут - Ли Энн

Я не могу дышать. Мое горло сдавливают тиски. Мои глаза горят от желания заплакать, но я сдерживаю слезы. Я не буду плакать перед ним.

— Ты же не это имеешь в виду.

Его смех ироничен.

— Разве нет? — Он качает головой, движения хаотичные и отрывистые. Дрожь пробегает по нему, прежде чем он выпрямляет спину.

— Иди домой, Лили. Иди поиграй в притворство с кем-нибудь другим.

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как с ним связаться. Все, что я знаю, это то, что он отталкивает меня, и я стою перед версией Ронана, которую я не узнаю.

Его пальцы двигаются по бокам, сжимаясь в кулаки, а затем разжимаясь. Движение едва уловимое, беспокойное, как будто он даже не осознает, что делает это. Мускул напрягается на его челюсти. Его вес снова смещается, то же самое осторожное перераспределение.

Он ни разу не взглянул на меня как следует с тех пор, как я вошла.

Я пытаюсь проглотить комок в горле и делаю шаг вперед, кладя подарок, который я завернула, рядом с его одеялами. Он двигается, его тело всего на секунду покачивается навстречу моему, прежде чем он берет себя в руки. Его рука касается моего пальто, когда я выпрямляюсь, такое легкое прикосновение, что я почти пропускаю его, затем он отступает, увеличивая расстояние между нами.

— Мои родители завтра увозят меня из города. Мы всегда навещаем мамину сестру на Новый год.

— Рад за тебя. — Его голос звучит совершенно незаинтересованно, он снова смотрит в окно.

— Я просто… — Я даже не знаю, что пытаюсь сказать. Мое сердце колотится о ребра, каждый удар причиняет боль. — Я хотела, чтобы ты знал.

Он кивает, не оборачиваясь.

Я колеблюсь, ожидая чего-нибудь еще, но это все. Это все, что он мне дает. Ни последних слов, ни последнего взгляда. Только резкий вздох и движение его пальцев, прежде чем он засовывает их обратно в карманы. Я поворачиваюсь, заставляя себя уйти, мой пульс глухо стучит в ушах. Позади меня нет никакого движения. Он не просит меня остановиться и не следует за мной. Боль в моей груди становится сильнее, чем дальше я от него удаляюсь.

Когда я открываю дверь и выхожу на улицу, ветер проникает сквозь мое пальто, отчего немеет лицо, пальцы, все, кроме боли внутри меня.

Я не помню, как добралась домой. Я на автопилоте, пока мой разум прокручивает в голове его слова. Я сижу на красный свет, уставившись в никуда. Загорается зеленый. Я не замечаю этого, пока кто-то не сигналит мне сзади.

Когда я наконец въезжаю на подъездную дорожку, мне требуется четыре попытки, чтобы открыть входную дверь, потому что мои пальцы не слушаются. Я сбрасываю туфли и почти бегу в свою комнату, пока родители не увидели меня. Оказавшись внутри, я падаю на кровать, мое тело болит так, как я не могу объяснить.

Но я не плачу. Я просто смотрю в потолок и жду, когда боль в груди утихнет.

Этого не случается.

Проходят часы, а может, всего лишь минуты. Я уже не знаю. Мои конечности отяжелели, в голове шум. В конце концов усталость побеждает, и мои глаза закрываются, но сон не приносит облегчения. Это приносит сны… кошмары, в которых я стою снаружи комнаты со стеклянными стенами, в то время как Ронан медленно замерзает до смерти внутри, а люди проходят мимо, игнорируя мои крики о помощи.

Когда я просыпаюсь, за окном серый свет. Мама ходит по дому, ее голос доносится из коридора, когда она рассказывает папе о поездке к сестре. Их голоса и смех наполняют дом. Обычные звуки, обычные разговоры.

Но ничто не является нормальным. Ничто и никогда больше не будет нормальным для меня.

Я вытаскиваю себя из постели и принимаю душ, прежде чем спуститься на завтрак. Я улыбаюсь там, где это необходимо, и киваю в нужные моменты.

Мама смотрит на меня поверх своей кофейной чашки.

— Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Ты сегодня тихая.

— Просто устала. Я не очень хорошо спала. — Это не ложь.

Она изучает меня мгновение, затем кивает.

— Ну, ты всегда можешь вздремнуть, пока мы в дороге.

В машине становится легче, потому что я сижу на заднем сиденье и могу притвориться, что читаю. Но я не могу разобрать ни одного слова на странице. Все, что я вижу, — это Ронана, стоящего там, на фабрике, и разбивающего мне сердце своими словами.

Я лезу в карман пальто за наушниками, и мои пальцы касаются бумаги. Я хмурюсь, вытаскивая ее и разворачивая. У меня сводит живот, когда я узнаю почерк.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить его на корабль, потерпевший крушение.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить его. Мои глаза наполняются слезами, зрение затуманивается, когда я снова перечитываю эти слова.

Я этого не понимаю. Я не понимаю его. Я не знаю, когда он это сделал и как он это сделал. Но в какой-то момент, между всеми этими словами и всеми способами, которыми он сломал меня, он сунул это мне в карман.

Последняя записка.

Последнее прощание.

Мои пальцы мнут бумагу, затем снова разглаживают ее.

На переднем сиденье мама и папа обсуждают новогоднюю вечеринку, которую планирует моя тетя, не замечая, что их дочь тихо разваливается на заднем сиденье.

Я аккуратно складываю записку и засовываю ее обратно в карман. А потом я даю волю слезам, в то время как мир проносится за окном, унося меня далеко от Ронана.

Глава сорок третья

РОНАН — 18 ЛЕТ

Я не двигаюсь, пока звук ее шагов не затихает вдали. Пока она не уйдет, снова оставив меня одного, и я наполовину задаюсь вопросом, была ли она вообще здесь.

Может быть, все это было ненастоящим.

Нет. Нет!

Я бью кулаком по стене. Боль пронзает мою руку, кость с тошнотворным треском соприкасается с кирпичом. Но это ничто по сравнению с огнем внутри меня или с тем, что при каждом вдохе кажется, будто я глотаю острые лезвия. Мир наклоняется, расплывается